Добровольное рабство

Возможно, самое страшное событие в жизни Сережи произошло, когда ему едва исполнилось одиннадцать. Они с Олегом уже совсем неплохо сдружились, проводили вместе почти все свободное время, обсуждали, наверно, все на свете. Кроме прошлого Волкова. Даже того времени, сколько они уже общались на тот момент, видимо, было недостаточно, чтобы Олег рассказал о том, что было с ним раньше и почему он стал… таким. В один из дней Сережа, как и всегда, улизнул во время прогулки и прибежал ко входу на чердак, где они теперь собирались по несколько раз в день. Только вот Олега там не было. Не было его и во дворе. Другие рабчата привычно слонялись по своей части, свободные играли в какие-то игры, кто-то рисовал что-то на асфальте. Шура сидел чуть поодаль и играл во что-то с девочкой примерно его возраста. Теперь он уже чувствовал себя более уверенно среди рабчат и больше не жался к Олегу, не слонялся за ним, не отставая. Хотя отношения у них по-прежнему остались более чем дружеские. Глубоко вздохнув и оглянувшись по сторонам, Сережа все-таки ступил на территорию рабов. Мокрая трава неприятно коснулась кроссовка, к подошве, казалось, прилипла грязь. Возможно, это было лишь игрой воображения, но Разумовскому почудилось, что с этой стороны было куда темнее и холоднее, чем на стороне свободных. В несколько шагов преодолев расстояние до Шуры и поймав на себе вопросительный взгляд девочки, Сережа наклонился к нему и тихо спросил: — Шур, где Олег? — Я не знаю, — растерянно отозвался мальчик. — Он к тебе собирался. — Его нет на нашем с ним месте. Может быть, ты знаешь, куда он мог пойти? Шура пожал плечами, а Сережа раздраженно выдохнул. Ну и куда он мог деться? Он ведь пропускал встречи только тогда, когда его наказывали. Неужели снова успел что-то натворить? — Разумовский! — Сережа вздрогнул, услышав строгий голос воспитательницы. — А ну иди к своим! На дезинфекцию захотел?! — Простите, Анна Петровна, — виновато отозвался Разумовский и, бросив на Шуру быстрый взгляд, вернулся на свою половину двора. То, что происходило дальше, сменялось с какой-то невероятной скоростью. В какой-то момент во двор выскочила девочка на год младше Сережи и громко объявила: — Ребята, там рабчонка наказывают! Пойдемте смотреть! Конечно, все сразу же понеслись за ней внутрь, несмотря на крики воспитательниц и их попытки ухватить хоть кого-то. В первое мгновение Сережа замер, чувствуя, как в груди начало разрастаться неприятное предчувствие, а затем побежал вслед за всеми. Даже увидев уже бордовую кожу рабчонка и черную макушку, Сережа не сразу поверил, что это был Олег. Тот коротко вскрикивал каждый раз, когда тонкий ремень снова и снова со свистом опускался на его спину, и взбрыкивал, но быстро расслаблялся, удерживаемый воспитательницами. Сережа никогда не видел, как рабчат пороли. Раньше для этого их уводили куда-то в подвал, откуда даже крики были не слышны, и Разумовскому проще было притвориться, что ничего не происходило. Но теперь, когда прямо перед ним наказывали слабо сопротивляющегося Волкова… это было ужасно. — Это что такое? — раздался грозный голос главной воспитательницы, сжимавшей в руках ремень. — А ну разошлись! Нашли себе шоу! Быстро на улицу! Лицо воспитательницы выглядело злым, она сделала несколько шагов в сторону столпившихся там ребят, и те поспешили разбежаться. Сережа же юркнул в соседнюю комнату и прижался к стене в надежде, что его не обнаружат. Это выглядело плохо. Черт, Олег действительно выглядел плохо, а эти синяки могли стать для него серьезной проблемой, потому что просто так подобное не заживает. Что он натворил, что его решили наказать так, еще и посреди детского дома, не уводя в подвал? Он должен был их серьезно разозлить. — Убери здесь все, — услышал Сережа зычный голос воспитательницы, которая, казалось, обращалась к Олегу. — И иди в свою комнату. Запирать тебя сегодня не буду, но еще одно наказание и ты проведешь в подвале неделю… Нет, месяц! Сережа выглянул в коридор спустя некоторое время и прислушался к происходившему в соседней комнате. Было тихо. Несмело ступая по коридору, Разумовский огляделся и юркнул в комнату, где наказывали Олега. Тот стоял на корточках, собирая что-то и морщась от каждого движения. Теперь на нем была футболка, которая наверняка терлась о свежие ссадины, причиняя боль, но Олег держался молодцом — не плакал даже. — Что случилось? — нетерпеливо воскликнул Сережа. Олег вздрогнул, выронил из рук то, что собирал, болезненно шикнул и обернулся к Сереже. А затем расплылся в улыбке, которая вышла почти искренней. Если бы Разумовский не видел то, что произошло, он бы даже решил, что все в порядке. — А, это ты, — приветливо махнул ему рукой Олег. — Прости, что не пришел. — Что ты такого сделал, что тебя наказали? — нахмурился Сережа, подходя ближе и разглядывая какие-то цветастые осколки, один из которых, выпав из рук Олега, видимо, порезал ему руку. — Будешь нотации читать? — Не буду. Просто тебя даже не увели и… — Я разбил любимую вазу главной воспиталки. — Ты — что?! Сережа помнил эту вазу. Кто-то из прежних воспитанников детского дома подарил ее старшей воспитательнице в знак благодарности, и все, даже свободные, старались лишний раз к ней не подходить. У тех, кто помладше, это бы и не получилось — она всегда стояла высоко, просто так не достать. — Да успокойся ты, — отмахнулся Олег. — Чего уж теперь? — Ты как ее вообще достал? Волков отвел глаза, посмотрел на крупный осколок в своих руках и пожал плечами, а Сережа вдруг с ужасом осознал, что именно произошло на самом деле. Только верить в то, что Олег это все сделал специально, не хотелось. — Кто? — Не понял, — отозвался Волков. — Кто разбил вазу? — Я же сказал, что я. Олег осторожно опустился на ягодицы и снова поморщился. Чертов придурок! Неужели и правда подставился, чтобы кого-то выгородить? — Олег, ты врешь. Кого ты выгораживал? Волков открыл было рот, явно намереваясь соврать, но вдруг прикрыл глаза и вздохнул. И с этим вздохом у Сережи словно весь воздух из легких выбили. И правда подставился. Правда решил кого-то спасти от серьезного наказания. Чертов благородный идиот. — Шуркину подружку, Алену. Жалко ее просто. — А она-то как достала? — тихо спросил Разумовский, опустившись перед Олегом на колени и помогая ему собирать осколки. — А ей Гречкин помог. Само благородство, — хмыкнул Волков. В тот момент Сереже, наверно, впервые в жизни захотелось разбить человеку нос. И он наверняка даже сделал бы это, если бы Олег не схватил его за руку и не остановил, покачав головой: «Не нужно». Хотелось возразить. Только сил не было. У Сережи вообще всегда сил не было, когда это было так необходимо. Хотелось пообещать Олегу, что больше никто и никогда его не тронет, но и этого Сережа не смог бы сделать. Потому что Волков — раб и дальше его, вероятно, ждало бы что-то худшее, чем ремень воспитательниц. Кто знал, какие методы использовались для того, чтобы заставить раба подчиняться? *** — Пойдем, — мягко улыбается Сережа, едва подавляя желание коснуться Олега и коротко махнув в сторону лифта. Волков послушно следует за ним, идеально тихий, спокойный. В нем нет настороженности, какую Разумовский помнит в день их самой первой встречи, нет напряженности, как в одну из последующих. Потому что все это — хоть какие-то эмоции, а идеальный раб не должен испытывать эмоций. Кроме страха, конечно, если потребуется. Олег будто каменный. В моменты, когда Сережа замедляет темп или вовсе останавливается, Волков замирает так неподвижно, что и не скажешь, что это живой человек. И передвигается так бесшумно, что Разумовскому приходится иногда оглядываться, чтобы удостовериться, что он действительно еще рядом, что никуда не делся, что все происходящее — правда. Олег все время позади. Нельзя охранникам без надобности идти перед хозяином или рядом с ним. А Сереже слишком хочется, чтобы как раньше — плечом к плечу. Чтобы видеть лицо Волкова, его нахмуренные брови, его губы, вечно обветренные, ведь «не нужны мужику мягкие губы, Серег!» Хочется видеть на этих губах мягкую усмешку в ответ на какие-то глупости, которые вечно приходили в голову Разумовскому. Хочется видеть выражение искреннего восхищения, когда Сережа будет новый портрет рисовать. У него этих портретов уже несколько папок. Когда было тяжело, когда необходимо было сосредоточиться, когда просто появлялось время, Разумовский доставал листы бумаги и рука сама выводила знакомые черты. Сережа рисовал его по памяти, каким видел его в их самую последнюю встречу — восемнадцатилетним веселым парнем, не сломленным чередой жизненных потрясений и специфическим воспитанием. На этих портретах Олег выглядел свободным человеком, и даже метку, изученную вдоль и поперек, Сережа не рисовал, потому что она всегда оставалась чем-то инородным, неправильным, совсем неподходящим. Сейчас портрет вышел бы другим. Если бы, конечно, Сережа стал его рисовать, потому что теперь из внешности Олега пропало то, что всегда так хотелось запечатлеть. Теперь он стал одним из многих, а не единственным. И даже чертова метка смотрится на его теле уже куда уместнее, как будто именно там она и должна быть. — Приехали, — улыбается Разумовский, пытаясь поймать на себе взгляд Волкова, но он по-прежнему смотрит куда-то мимо и не двигается с места, ожидая, когда Сережа выйдет из лифта. Тот вздыхает и идет знакомым путем. Здесь Разумовский спал в последнюю ночь перед встречей с Дагбаевым, не сумев заснуть в своей спальне. Сережа опережает Олега, собравшегося было открыть для него дверь, и делает это раньше, рукой показывая, чтобы тот зашел. Волков хмурится, но выполняет этот молчаливый приказ, замирая на пороге. — Это твоя комната, — говорит Разумовский, обводя комнату довольным взглядом. — Я сделал все на свой вкус, но если ты захочешь что-то изменить, можем этим заняться. Он смотрит на непроницаемое лицо Олега, поджимает губы и подходит к большой кровати. Он провел полтора часа в магазине, бегая от одного варианта матраса к другому и пытаясь выбрать самый удобный, и, если быть совсем уж честным, теперь хотел бы получить хоть какую-то реакцию в ответ, но Олег не двигается, но медленно обводит комнату внимательным взглядом. На мгновение в его взгляде читается какая-то тоска, а затем эмоции снова стираются с лица. — Тут ванная, — продолжает экскурсию Сережа, открывая дверь в прилегающую к спальне комнату. — Дальше по коридору тренировочный зал. Если ты хочешь, конечно, тренироваться. Все помещения на этом этаже принадлежат тебе, без надобности сюда никто не зайдет. — Благодарю, — вдруг хрипло говорит Олег. — Но мне это не нужно. Моя функция — охранять Вас, и для этого мне необходимо быть рядом с Вами. — Да брось, — отмахивается Разумовский. — Ничего со мной за ночь не случится. Олег вдруг в нерешительности переминается с ноги на ногу, снова обводя комнату взглядом. Сережа видит, как внутри него борются два каких-то совершенно противоположных желания, как Волков сомневается, как его брови хмурятся, почти как в детстве, а затем он со вздохом отвечает, стараясь сохранять прежнее спокойствие, но голос его чуть срывается на последнем слоге: — Если Вы считаете это необходимым… Олег прокашливается, а Сережа расплывается в довольной улыбке. — Да, это совершенно необходимо, потому что твой комфорт — залог моей безопасности, верно? В конце концов, те, кто живет в приятной обстановке, и работают эффективнее, разве нет? Олег отводит взгляд, словно сомневаясь, а затем тихо отвечает: — Да. Наверно… — Вот и прекрасно, — живо говорит Сережа, подходя наконец к огромному шкафу, заполненном одеждой самых разных стилей. — Я не знал, какую именно одежду ты носишь, поэтому купил разные комплекты. Выбери то, что тебе нравится. — У меня же есть рабочий костюм, — растерянно отзывается Олег, хватаясь за рукав рубашки, но тут же снова вытягиваясь. И в этом коротком движении Сережа вдруг узнает того самого, своего Олега, а внутри появляется какое-то обнадеживающее ощущение, что ничего еще не потеряно. — Ты можешь носить и его, если в нем тебе комфортнее. Но повторюсь, что все, что есть на этом этаже — твое, и ты можешь смело всем этим пользоваться. — Я понял, — кивает Олег. — Благодарю. — А теперь покажу тебе свой кабинет. Там мы с тобой будем проводить большую часть совместного времени, — улыбается Сережа и порывается было похлопать Волкова по плечу, но, заметив, как тот напрягается, тут же одергивает себя. Расстояние до кабинета они преодолевают быстро. Мельчайшие отголоски эмоций Олега снова растворяется, уступая место прежнему спокойствию, и Сережа вздыхает, думая о том, сколько еще работы им предстоит. Кабинет был отстроен совсем недавно, Разумовский не успел еще даже в нем освоиться, поэтому теперь на столе свалены какие-то документы, беспорядочно стоят купленные еще в прошлую квартиру статуэтки, письма, а на вершине всего этого великолепия, опасно наклонившись, лежит ноутбук. Сережа спешит переместить его в более безопасное место и снова смотрит на подошедшего Олега. — А это мое рабочее место. Тут пока ужасно грязно, но я приберусь. Волков подходит чуть ближе и косится на кучу на столе. Сережа виновато трет затылок и подходит к автоматам с газировкой. Возможно, это было слишком опрометчивой покупкой, но все детство Разумовский мечтал о чем-то подобном и отказать себе в исполнении этого детского желания он не смог. — Хочешь что-нибудь? Олег мотает головой. — Как хочешь, — пожимает плечами Сережа, отворачиваясь и нажимая несколько кнопок. Сережа не сразу понимает, что громкий стук издала совсем не банка, выпавшая в специальный отсек, поэтому, неторопливо достав газировку и развернувшись к Волкову, он не может найти причину неожиданно сменившегося поведения друга. Тот начинает крупно дрожать, присев на корточки и держа что-то смутно знакомое в руках. — Олеж, что случилось? — обеспокоенно спрашивает Сережа, делая несколько шагов в сторону Волкова, но, чем ближе он оказывается, тем сильнее дрожит Олег. — Я случайно, я не хотел, — торопливо объясняет Олег, протягивая нечто Сереже. — Я просто развернулся и задел, я… Только теперь Разумовский наконец видит, что стало причиной такой истерики Волкова. В руках у него одна из глупых статуэток, от которой Сережа вообще-то давно хотел избавиться. Она все равно никуда не вписалась бы. Кажется, Олег случайно опрокинул ее, и у красновато-коричневой женщины откололись рука и голова. Медленно, мучительно медленно Сережа делает несколько шагов в сторону Олега, но тот вдруг жмурится, напрягается всем телом и прижимает статуэтку к себе, полушепотом повторяя: — Не надо, пожалуйста. Я случайно. Пожалуйста, не надо. Я не хотел. Оказавшись совсем вплотную, Разумовский присаживается перед ним на корточки, пытается поймать его взгляд, но Олег, кажется, не собирается открывать глаза. Сережа тянется к статуэтке, случайно касаясь напряженных пальцев Волкова, вызывая новую волну дрожи по его телу, и медленно, чтобы не напугать еще больше, забирает статуэтку, откладывая ее в сторону. — Олег, все хорошо, — тихо говорит он. — Я давно собирался ее выкинуть, все нормально. — Я случайно, — шепчет Олег, не открывая глаз. — Я знаю. Все нормально. Я не злюсь. — Простите. Волков теперь смотрит ему в глаза. Впервые за долгое время он смотрит Сережа в глаза, а тот видит в них то, что боялся увидеть. Страх. Настоящую панику. И у Разумовского сердце готово разорваться от мыслей о том, что могли сделать с ним эти люди. Как у них получилось сотворить такое с человеком, которого не ломали даже самые серьезные наказания воспитательниц? Сережа не уверен, что хочет знать ответ.