Fidem

      В комнате темно, но это никого не волнует, да и не должно. Из-за шторы просвечивается лишь тонкая полоска света, падая на мрачную шершавую стену, по ней Фёдор мог бы сделать вывод, что сейчас раннее утро, но, признаться, ему уже давно наплевать на время суток, даже если он захочет, не сможет вспомнить какое сегодня число, день недели или месяц, он даже не знает зима ли сейчас, осень или весна, очевидно — не лето. Здесь прохладно, но ему всё равно, он даже не сдвинулся с места, тихо вздохнул и, впервые за долгое время, прикрыл до безумия уставшие глаза.       Различать сон и реальность с каждым днём всё сложнее. Он изредка засыпает в темноте, резко просыпается спустя несколько часов от кошмара, но не может вспомнить из проклятого сна ни одну деталь, до боли зажмурив глаза пытается зацепиться хоть за что-то, но все попытки тщетны — ничего не получается. Остаток дня проходит однообразно, в основном внутри собственной тёмной комнаты — единственного комфортного для него уголка квартиры. Здесь он чувствует себя не так паршиво, как где-либо ещё.       На улице с крыши продолжают стекать капли воды, создавая не громкий, но порой слишком раздражающий шум, из открытого окна, если принюхаться, всё ещё можно услышать запах озона после недавно прошедшего дождя. Плотная ткань, висящая на карнизе, едва ли не пропитана толстым слоем пыли — как и всё здесь — по этой же причине потеряла свой первоначальный насыщенный чёрный цвет, становясь серой. Возможно, стоило периодически открывать занавески, впускать в помещение солнечный свет и чистый воздух, но не хотелось лишний раз напрягаться и тратить своё время на не пойми что. Мужчина и не припомнит, когда в его комнате проводилась уборка, но, вероятно, давно, и он в этом не участвовал.       В последние месяцы всё своё время Достоевский тратит на размышления, обо всём, ему не столь важна тема, скорее сам факт действия. Пусть он и не видит во всём этом смысла, но он всё ещё в состоянии думать, анализировать и вспоминать, ему это важно, как и Николаю, живущему в комнате неподалёку. Фёдор прокашлялся, чувствуя в горле омерзительный ком, перевернулся на левый бок и прижал к груди колени. Можно было бы накрыться одеялом, но он был уверен, что незачем поднимать предмет постельного белья с пола, ведь согреться всё равно не получится. Голова мирно покоилась на нагретой от горячего лица подушке, грязные волосы, должно быть, пачкали наволочку, но ничего серьёзного, это самый незначительный факт из всех возможных.       Он уже долго не мыл голову, может, недели две, пусть и принимал душ, медленно и нехотя, по правде говоря, большую часть времени просто сидел под тёплой струёй и ничего не делал. Но не был в состоянии помыть сальные волосы самостоятельно, в этом ему периодически помогал Гоголь, всё ещё считающий себя единственным близким человеком соседа. Удивительно, что блондин до сих пор рядом, всегда готовый подставить своё плечо, несмотря на их общее прошлое и на невозможность оставить «обузу» одного. Может, из-за чувства вины, будто бы причина имеет большое значение.       Брюнету в размышлениях почти удалось снова уснуть, но из дрёмы он был нагло вырван громким относительно тишины в квартире дверным звонком. Противная трель всё никак не прекращалась, а спустя несколько минут к ней прибавился ещё и стук — гость явно не собирался бросить свою цель и сдаться. Почему Коля не открывает? Всё ещё спит? Как только можно не слышать такой шум? Хотя, это ведь Гоголь, он дрыхнет как медведь в спячке, его не получится разбудить даже если в той же комнате, где он находится, начнётся перестрелка.       Неохотно, под аккомпанемент отвратительных слуху звуков, Фёдор опустил босые ноги на пол, чувствуя стопами мягкий, щекочущий нежную кожу ворс ковра. Помнится, это чей-то подарок, но он не уверен насчёт деталей, в честь чего и от кого. Единственное, что приходит в голову по поводу этого сейчас — вопрос о том, почему этот пылесборник всё ещё у него в комнате, а не на свалке?       Наощупь выбравшись из собственной кротовой норы, брюнет зажмурился от включённого света, непривычно давящего на слезящиеся глаза. Сколько раз он раньше просил Николая экономить электричество, оно ведь стоит немалых денег, а сейчас хочется забить, вернуться обратно и погрузиться во тьму, не выглядывая оттуда несколько недель подряд. Увы, желанию сбыться не суждено и приходится собрать все силы в кулак, для того, чтобы, касаясь шершавой стены пальцами, дабы не упасть, преодолеть длинный коридор и заглянуть в глазок старой входной двери. Изо рта мимовольно вырвался страдальческий стон, как только тот увидел кто именно решил наведаться к ним в гости. — О! — воскликнул голос по ту сторону двери, похоже, замечая, что свет в глазке потух, закрываемый чужим лицом, — Открывайте, кто-то из вас ведь точно дома! — потребовал парень, прекращая звонить на несколько секунд, но только для того, чтобы его услышали. Достоевский прикусил губу и открыл ключом замок, а после и дверь, понимая, что избавиться от незванного гостя так просто не получится. Нужно как минимум выслушать очередную до безумия нелепую причину его присутствия здесь.       Фёдор упёрся плечом о косяк, на мгновение встречаясь взглядом с карими глазами напротив. Лукавый взор некоторое время сверлил хозяина квартиры, а потом прошёлся по «внутреннему миру» помещения, пытаясь заприметить что-то необычное. Старший едва ли не физически не мог игнорировать парня, что с привычной усмешкой осматривал всё вокруг. Тот, так и не заприметив ничего странного, вернул всё внимание обратно на временную жертву своих издевательств. — Позволишь войти? — спросил юноша, сделав шаг вперёд к собеседнику. Сейчас они примерно одного роста, учитывая, что порог немного выше пола в подъезде, он компенсирует те несколько сантиметров разницы между ними. — Нет, — категорично ответил брюнет, преграждая парню путь рукой, — говори чего ты пытаешься добиться и уходи, тебе здесь никто не рад. — Фиолетовые глаза подозрительно прищурились, выдавая явное недоверие хозяина к этой персоне и к столь раннему визиту.       Осаму засмеялся, полностью игнорируя реакцию стоящего напротив человека, нагло прошмыгнул под его рукой внутрь, быстро отбегая в другой конец коридора, словно ребёнок, воспринимающий наказание и суровый взгляд матери за игру. Фёдор только и успел, что заметить пушистую макушку, за секунды нарушающую все правила и просьбы. Оставалось только недовольно пробормотать проклятия в адрес младшего и, закрыв дверь, последовать за ним. Не выгонять же, всё равно не получится, пока он этого сам не захочет.       Проходя на кухню, находящуюся по соседству с комнатой, из которой вышел Фёдор, парень плюхнулся на стул с мягким сидением и спинкой — инициатива Николая, вечно ноющего, что он отсидел задницу на табуретке — и расслабленно опёрся спиной о подоконник. Несмотря на ветер, окно почти нараспашку открыто, это создаёт странный, но приятный контраст между холодным воздухом и горячей батареей.       Достоевского подобные вольности в его же доме несколько раздражают, но это ведь Дазай, что с него взять, ничего необычного не происходит, вернее, было бы даже странно, если бы он не делал ничего подобного. — Итак, я слушаю. По какой причине ты здесь на этот раз? — казалось, равнодушно спросил старший, чувствуя в груди тупую ноющую боль, но игнорируя, толком не понимая причин её возникновения. Что-то, напоминающее дежавю. — Какой ужасный из тебя хозяин, мог бы мне хоть чай предложить ради приличия, не чужие ведь люди, — театрально обиделся Осаму и победно улыбнулся, когда собеседник, не особо задумываясь, подчинился, включил газ под стоящим на плите чайником и выставил на стол две кружки. Фёдор быстро оглядел комнату и, заметив таблетки в углу стола, направился к ним, подумав, что сейчас самое время их выпить, вряд ли другой шанс представится. По-правильному их нужно пить в определённое время, но какая разница, когда нет сил даже подняться, чтобы их взять.       Шатен хмыкнул, внимательно наблюдая за действиями мужчины, за тем, как тот глотает капсулу, после запивая лекарство водой. Спрашивать об этом младший и не намеревался, ни к чему, когда всё очевидно. Обладатель фиолетовых глаз засыпал заварку в кружки, опираясь о столешницу и сверля взглядом давнего приятеля. — Ты так и не ответил на мой вопрос, — настойчиво напомнил он, замечая, как юноша неловко трёт пальцы друг о друга. Последний некоторое время молчал, не зная, какой ответ лучше выбрать, но успел произнести его до того, как собеседник вновь проявил желание заговорить: — Понимаешь, тут такое дело… — серьёзно начал Осаму, а после с привычной улыбкой поймал на себе недоумевающий взгляд, — я пытался опробовать новый способ самоубийства, — продолжил он, как ни в чём не бывало, — и недобрые люди посчитали, что это не для глаз их детей. К тебе от разъярённых мамочек бежать было ближе всего. — Не буду даже спрашивать, что ты пытался сделать, — устало хмыкнул брюнет, в то время как улыбка гостя стала ещё шире, предвещая как он расскажет историю целиком и увидит удивление на чужом, обычно спокойном лице. — Ну, для начала, я нашёл в библиотеке книгу, в которой гово… — Не продолжай, говорю же, я не хочу знать, что случилось и до чего додумался твой извращённый мазохистский ум, — перебил Достоевский, выключая плиту и заливая в кружки горячую воду, это не заняло много времени, но сил после подобного небольшого действия осталось не так уж и много. Ему казалось, будто свой дневной запас он уже исчерпал, хотя и не мог толком сказать, который час утра. — Мне не нравится боль, не называй меня мазохистом, — напомнил Осаму, подперев голову кулаком. — А извращенцем нормально? — в наигранном удивлении приподнял бровь мужчина, замечая на собственном лице подобие улыбки. Он давно не чувствовал себя настолько умиротворённо, можно было даже назвать это подобием жизни, с эмоциями, как и у других людей.       Поставив кружки на стол, Фёдор сел напротив, скрещивая пальцы на коленях, в отличии от непутёвого друга, сидящего боком и положившего локоть на предмет мебели, одной только своей позой нарушая все возможные приличия. Чай был нагло проигнорирован гостем, он лишь незаинтересованно взглянул на пар, исходящий от горячей жидкости, и вновь перевёл взор на мужчину. — Так и продолжим молчать? Или ты уже совсем деградировал и тебе нужно помогать поддерживать разговор? — произнёс парень беззлобным тоном, словно какой-то обычный факт вроде места работы или года рождения, будто это что-то само собой разумеющееся.       Фёдор изумлённо распахнул глаза, не ожидая настолько отвратительного подкола со стороны товарища, холодно предупредил, что ещё слово, и его вышвырнут на улицу, а там выбора не будет, и придётся вернуться на свою помойку. Дазай несколько мгновений молчал, а после хитро улыбнулся в ответ, словно ожидая такой реакции. — Я любя, ты ведь понимаешь, что это не со зла, — юноша хихикнул, закидывая ногу на ногу, пытаясь оправдать «шутку». Брюнет закатил глаза, считая попытки доказать, что в сказанном нет ничего плохого, надоедливыми и нелепыми. — Будь это не так, ты бы не предупреждал, а я бы уже валялся, как ты говоришь, «на своей помойке».       В точку. Осаму прекрасно понимал, что старый друг толком не злился — не за что, подобные насмешки в их отношениях давно присутствующая норма, к тому же, не односторонняя. Грех упустить момент и не подколоть, понимая, что тот не обидится, что бы ты не сказал. Достоевский ухмыльнулся, сделал большой глоток чая и расслабленно опёрся о спинку стула. Что может быть лучше интересной компании и чашки горячего любимого напитка в прохладный день? — Ты перебрался в другую квартиру? — спустя некоторое время спросил брюнет, периодически поглядывая на гостя. Они давно не виделись, но разговор не казался особо неловким даже из-за малого количества произнесённых слов и отсутствия общих тем как таковых — они уже закончились. — Можно сказать и так, — задумавшись, ответил Осаму, легко кивая в подтверждение, — а тебе что ли не нравилась моя прекрасная однушка в криминальном районе? — Если бы ты там убирался хотя бы иногда и выносил бутылки из-под спиртного, то было бы ещё терпимо. — Фёдор сделал ещё один глоток, подмечая, что кружка уже наполовину пуста, удивительно, как у него получилось так быстро справиться с таким горячим напитком. — А так она напоминала минное поле — наступишь не туда в темноте или не смотря под ноги, и упадут все в ряд, как домино, хорошо, если не разобьются.       Шатен повёл плечами, неоднозначно улыбнулся: — Тебе ли упрекать меня за уборку? — У меня хотя бы не свалка, — спокойно подметил мужчина, царапая коротким ногтём ручку кружки.       Оба толком не обратили внимание на негромкий щелчок одной из дверей в квартире, на скрип половиц в коридоре под чужим весом, продолжали разговор ни о чём ровно до тех пор, пока на кухню не вошёл сонный Николай, усердно потирающий глаза, в надежде отойти ото сна. — Доброе утро, — поздоровался он, массируя пальцами макушку, словно обо что-то ударился. Распущенные пушистые волосы забавно путались и торчали в разные стороны, невозможно не задаться вопросом «Как он спит?». Словно заметив что-то необычное, блондин взглянул на Фёдора, не как в первый раз, уже более осознанно и непонимающе, вопросительно выгнул бровь. — Почему ты сидишь здесь, а не у себя? Мог бы позвать меня, если тебе что-то нужно. — Как же, Осаму в гости пришёл, — констатировал мужчина, переводя взгляд с одного товарища на другого, не до конца понимая, почему до сожителя сразу не дошла такая простая истина.       Гоголь нахмурился и сильно прикусил губу, сдерживая попытку высказать всё, что думает по этому поводу, поправил чёлку и тяжело выдохнул. — Пил таблетки сегодня? — относительно спокойно спросил белокурый, чувствуя, что сорвётся, если что-то пойдёт не так. — Какое это имеет отношение… — Ответь! — вспылил он, сам не до конца понимая от чего, видимо, просто захотелось выплеснуть накопившиеся эмоции. — Пил, — отрешённо произнёс Фёдор, поднимаясь из-за стола, желая избежать очередной ссоры, нет настроения сейчас выслушивать претензии и крики по неизвестной причине. Иногда так и тянуло пошутить, что Гоголь — женщина, которой ни с чего захотелось покричать на своего мужа. — Какого чёрта, Федь? Почему ты не можешь просто забыть о нём, когда я рядом и делаю всё ради тебя? — Николай, поддаваясь желанию, схватил товарища за обе руки, сильно сжимая и заводя за спину, прижимая худощавое тело к стене. Достоевский больно ударился головой, но никак не отреагировал, безразлично отвечая на злобный взгляд спереди, — я помогаю тебе даже с самыми обыденными вещами, потому что ты не можешь сделать ничего самостоятельно! Не могу даже из дома надолго выйти, потому что не уверен, не придётся ли мне тебя в очередной раз вытаскивать с того света!       Осаму продолжал улыбаться, сидел за столом, закинув ногу на ногу и молча наблюдал за ситуацией, казалось, внимательно слушал чужую речь, запоминая и надеясь использовать полученную информацию против Фёдора в ближайшей ссоре. — Это ведь он сделал тебя таким, в то время как я всегда нахожусь с тобой и любой ценой пытаюсь вытащить тебя из этого болота, но даже понимая это, тебе наплевать на мои чувства! — Гоголь истерически засмеялся, разместив голову на плече друга, давление на руки уже не было таким сильным, поэтому брюнет с лёгкостью освободил их и упёрся ладонями в чужую грудь, чувствуя, как тот дрожит.       Мужчина продолжал спокойно стоять, прижатый к стене, смотря в пустоту, он не хотел что-либо говорить, не чувствовал своей вины в чём-либо и никого не винил в случившемся, всё это ни к чему — пустая трата времени. Блондин, успокоившись, поднял голову, положил руки на чужие плечи, мягко, с некой нежностью сжимая, заглянул в пустые, совершенно не заинтересованные в происходящем глаза и почувствовал, как в груди неприятно заныло. — За что ты так со мной? — с печалью в голосе спрашивал он, искренне не понимая, что делает не так и почему младший для Фёдора до сих пор важнее. Эмоции внутри напоминали разбушевавшуюся стихию, сдерживать которую с каждой минутой становилось всё сложнее.       Тяжело вздохнув, Гоголь уже было хотел отстраниться, но, увидев, как брюнет расслабился, приготовившись уйти, подался вперёд, касаясь сухих потрескавшихся губ своими, усмехнулся, зная, что застал товарища врасплох. Белокурый сильнее сжал руки, закрывая глаза и целуя собеседника, Достоевский не успел даже понять, что происходит, как ощутил юркий язык у себя во рту. Встретившись глазами с никак не реагирующим Дазаем, мужчина попытался оттолкнуть от себя друга, но тот лишь сильнее прижался, выбивая последний воздух из лёгких.       Брюнет судорожно перебирал в голове варианты «побега», ощущая, как в глазах темнеет. Непонятно — от нехватки воздуха или от отвращения. Дыхание сбилось, а пальцы сжимают чужую одежду, стараясь отодвинуться, вжаться в стену, лишь бы не чувствовать этот жар, исходящий от другого человека, и тёплый воздух у себя на лице. Недолго думая, Фёдор укусил блондина за губу, заставляя того вскрикнуть и отойти на шаг назад, прикрывая рукой раненное место. Теперь выбраться просто, чем он и воспользовался, проскользнув рядом. — Дос-кун… — позвал друга Николай, понимая, что сделал большую ошибку, потакая своим желаниям, жалея о своём поступке. Видеть подобное выражение лица в ответ на свой поцелуй больно. Тот с отвращением вытер губы тыльной стороной ладони и, не взглянув ни на одного из присутствующих, направился к выходу из квартиры, — прости меня, Дос-кун! — Замолчи, — холодно отозвался мужчина, накидывая поверх рубашки плащ. Так и не дождавшись ответа, он обулся и вышел на улицу.       Гоголь, уже не пытаясь что-либо предпринять, обессиленно плюхнулся на место, где ранее сидел Достоевский, замечая вторую кружку с нетронутым, уже остывшим чаем. Подцепив ручку длинными пальцами, Николай печально улыбнулся и отпил, чувствуя непривычную горечь. Сосед никогда не сыпал сахар, объясняя это тем, что теряется смысл в чае, если приходится перебивать его настоящий вкус другими добавками. Блондин же никогда не соглашался и искренне не понимал, почему сладость может каким-либо образом испортить вкус.       «Мне жаль», — подумал мужчина, прикрывая глаза.

***