Fidem

***

— Между нами ничего нет, — тихо произнёс Фёдор, стоя у подъезда, опираясь спиной о холодную стену старого многоэтажного дома. Ему не нужно поворачивать голову, чтобы узнать, кто вышел следом. Он сжимал между пальцев тлеющую сигарету, которую нашёл в кармане, в пачке полугодовой давности. — Знаю, я не сержусь, — улыбнулся Осаму, становясь рядом с другом, слегка наклонился, заглядывая в чужие глаза. Мужчина хмыкнул, поднял голову и выдохнул едкий дым прямо в лицо напротив. «Пострадавший» недовольно махал руками, желая очистить воздух вокруг себя. Достоевский еле сдержал улыбку, наблюдая за действиями младшего. Рядом с ним забылась даже возмутительная выходка соседа.       Дазай, недолго думая, отобрал у собеседника сигарету, без удовольствия повторил его недавнее действие и, в последний раз взглянув на неё, выбросил, попадая в лужу. Фёдор притянул парня к себе за руку, внезапно желая оказаться ближе. Они так давно не были рядом, приходится признаться хотя бы себе, что он скучал, безумно скучал за ним, за его прикосновениями, дурацкими разговорами и словесными баталиями.       Брюнет облизнул губы и сам потянулся за поцелуем, не пытаясь его углубить, превратить во что-то серьёзное или потребовать большего, всего лишь мягкое скольжение губ, выражающее тёплые чувства, вместо всяких бессмысленных слов. Спустя некоторое время первым отстранился шатен, мягко сжимая чужое плечо, не спеша отходить. — И как? Нравится целоваться с пепельницей? — усмехнулся старший, касаясь затылком холодной стены, предвещая очередную шутку, которые обычно следовали после подобных событий. — Пепельница с кровью тогда уж. Ты на вкус как металлическая труба и медикаменты, хотя я не жалуюсь, вполне терпимо, — ответил Осаму, чья фраза так и осталась проигнорированной.       Несколько минут они просто стояли в тишине. Фёдор смотрел в одну точку где-то сбоку, а Дазай с серьёзным видом бесстыдно разглядывал чужое лицо, после чего щёлкнул пальцами возле уха, привлекая внимание. — Ты совсем плох, — констатировал в итоге парень, невесомо коснулся холодной щеки, проявляя некое подобие заботы, — совершенно не спишь, да? Посмотри только на себя. На эту полупрозрачную кожу, — плавным движением, он переместил руку чуть выше, мягко дотронулся большим пальцем к закрытому веку, — и эти страшные синяки под глазами.       Фёдор изумлённо глядел на юношу и не мог узнать в нём того, с кем общался полчаса назад, больно было наблюдать печальный взгляд и слышать слова беспокойства в свою сторону. Он никогда ранее не переживал за здоровье старого знакомого столь открыто, как и сам Достоевский, скрывающий любые испытываемые чувства по отношению к другим. — Пойдём, хочу тебе кое о чём напомнить, — предложил кареглазый, хватая старшего за руку и, не давая выбора, повёл его за собой. Брюнету и хотелось бы возразить, воспротивиться желанию гостя, но почему-то не получалось. Он не находил в себе сил сказать «нет» и безвольной куклой плёлся следом.       Путь к нужному месту занял чуть меньше часа, за это время они лишь несколько раз обменялись парой-тройкой слов. Мужчина периодически оглядывался по сторонам, пытаясь понять, куда они направляются, когда прошли мимо старой квартиры парня и замедлился, увидев перед собой ворота кладбища. — Зачем ты… — Голос дрожал, выдавая эмоции хозяина, которые тот так усердно старался подавить. Спутник промолчал, продолжая идти вперёд, мимо могил, вглубь кладбища.       Он не оглядывался, не смотрел на надгробия, явно ему не интересные, лишь молча тащил за собой товарища в конец, к углу ограждения, останавливаясь перед одним из них, только тогда поднял голову и посмотрел перед собой. На своё же имя, выгравированное на каменной табличке, оглядел увядшие цветы, посаженные неизвестно кем и зачем. Неудивительно, что на могиле такого человека редко убираются. Печально улыбнулся, повернувшись к потрясённому Достоевскому. — Почему… здесь твоё имя? — пытаясь собрать мысли в кучу — быстро формулировать целые предложения сейчас не получалось — подошёл ближе, коснулся рукой твёрдого холодного материала, провёл по углублённой надписи, чтобы удостовериться, правда ли всё это, правильно ли он видит символы. — Ты ведь сейчас здесь, со мной, почему тебе всё равно на то, что ты сейчас видишь? — Ты знаешь ответ лучше кого-либо другого. — Осаму прикрыл глаза, не ожидая, что будет настолько неприятно наблюдать за таким ошалевшим другом. Ощущение было похоже на лопнувший внутри воздушный шарик, оставляющий после себя только воздух и остатки резины. — Я мёртв, Фёдор. Меня нет уже почти год, а ты всё ещё не можешь меня отпустить. — Ты не можешь мне такое говорить, стоя прямо передо мной, — отрицал тот, истерически качая головой, не замечая, как больно сжимает собственные волосы у корней руками, грозясь их вырвать, приложив чуть больше усилий. — Дай мне уйти, ты не можешь изменить факты или вернуть меня к жизни, — апатично произнёс Дазай, сел на корточки перед брюнетом, который, не выдержав, упал на землю, уткнувшись носом в согнутые колени, — всё, что от тебя требуется — отпустить меня. — Его голос изменился, перестал быть похожим на человеческий, отдавался внутри головы гулким эхо, создавая ощущение, что парень находится внутри самого мужчины, разговаривая с ним изнутри.       Фёдор испуганно поднял голову, не убирая рук, хотел взглянуть на лицо собеседника, говорящего столь жуткие слова и отшатнулся, падая на спину, ударившись лопаткой об острый камень, но не обращая никакого внимания на боль. Осаму весело улыбался, нависая над товарищем, Достоевский в ужасе наблюдал, как из чужих глаз вытекала кровь, оставляя на щеках тёмные следы, создавала подобие слёз. Густые красные капли периодически попадали на болезненно бледную кожу старшего, обжигая, словно кислота. Он закрывал лицо руками, чтобы не видеть перед собой ничего, но даже так перед глазами стояла страшная картина, эта несовместимая с ситуацией детская улыбка, выражающая интерес. — Ты не он, ты не он, ты не он, ты не он, не он! — истерично повторял брюнет, чувствуя огромную тяжесть в голове, словно внутри черепной коробки находился не мозг, а большой камень. — О чём ты? — хихикнул умерший. Старший никак не мог понять, наслаждается ли тот ситуацией или наоборот — желает прекратить собственные страдания, прося оставить его. — Я люблю тебя, Фёдор, лишь поэтому прошу тебя об этом. — Глаза юноши безумны, несимметричны, зрачки расширены, а выражение лица обезображенное и до дрожи в конечностях жуткое. — Уходи, пожалуйста, уйди, умоляю, — просил брюнет, зажмурившись и закрывая уши руками, надеясь, что так получится избавиться от наваждения, не желая принимать всё происходящее как реальность.       «Это просто сон, очередной кошмар, » — думал он, но никак не мог понять, как должен проснуться.       «Просто умри, — предложил внутренний голос, — тогда ты навсегда останешься рядом с ним, всё равно заслужил смерти больше, чем он. Даже не постарался помочь, это твоя вина». — Оставь меня в покое! — вскрикнул мужчина, чьё дыхание было до предела сбито, а сердце колотилось быстрее, чем у любого человека с тахикардией, тело покрылось испариной и дополняющий общую картину озноб ни капли не помогал. Мысли уже давно превратились в кашу, мешая принимать разумные или хотя бы минимально адекватные решения, в голове плотно засела последняя сказанная фраза, хотелось, не задумываясь, исполнить чужое желание, исчезнуть, словно его и не существовало в этом мире никогда. Хотелось избавиться от всего, начиная с воспоминаний, заканчивая физической оболочкой. Отбросить всё и кануть в Лету. — Отпусти… меня, — произнёс Дазай с напряжённой паузой, но это последнее, что успел услышать Фёдор перед тем, как погрузиться во тьму.

***

      Осаму, шатаясь, еле дошёл до ванной, успел сбить ногами какую-то кучу мусора, не интересуясь, что было в этой горе хлама, хотя сомнительно, что там могло быть что-то важное, плюхнулся на влажный кафельный пол, опираясь спиной о ванну, положил на ящик для белья всё, что принёс собой, и откинулся назад, расслабляясь. Голова кружилась, но парню нравилось это нереальное ощущение, уголки губ приподняты то ли из-за опьянения, то ли из-за желания поскорее воплотить резкое решение в жизнь.       Пальцы коснулись тёплой воды позади, проверяя уровень и парню пришлось подняться, чтобы остановить поток и, не церемонясь, упасть в ванну прямо в одежде, не обращая внимание на тяжесть ткани и попавшую в нос и рот жидкость. Часть воды вылилась на пол, грозясь затопить соседей снизу, но вряд ли им есть какое-то дело. Скорее всего эти люди сейчас в наркотическом приходе, валяются на полу и не осознают происходящего, как и большинство жителей этого депрессивного района. Да и в целом это не имеет большого значения, отвечать перед соседями в любом случае не пришлось бы.       Взяв в руки бутылку ещё не до конца допитого крепкого алкоголя, шатен за один глоток выпил всё содержимое, едва ли поморщился, уже привыкший, и перевёл взгляд на открытое окно, на серые виды за ним. Толком не контролируя движения своих рук, разжал пальцы, давая сосуду упасть на пол и с резким грохотом разбиться.       «Ну и чёрт с ней, » — подумал парень, засмотревшись на мокрые осколки. Перегнуться через бортик и поднять хотя бы один всё равно не получится, он слишком пьян даже для того, чтобы ровно сидеть, о лишних движениях и речи не шло. Поэтому, тяжко вздохнув, Дазай потянулся за ножом, который притащил ранее.       Когда мир перед глазами неконтролируемо плывёт, довольно сложно попасть куда нужно, безусловно, будь он наркоманом, то промахнулся бы не один раз в попытке сделать себе инъекцию. Избавиться от мокрых бинтов на левой руке оказалось труднее, чем изначально думалось, пришлось провести лезвием по ткани не один раз, чтобы снять и открыть взору покрытую шрамами кожу и несколько неглубоких свежих порезов, оставленных только что по неосторожности.       Будь Осаму сейчас трезвым, наверное, в его голове мог бы возникнуть хоть какой-нибудь страх или желание жить — то, что ему и обычно было чуждо. Он для начала легко провёл острым, недавно заточенным ножом по руке, тяжело дыша, наблюдая за тем, как на небольшой тонкой полоске проступают капельки крови.       «Мило, но, к сожалению, недостаточно, » — ещё одно движение, в попытке попасть туда же, куда был нанесён первый порез, и лезвие впилось в кожу гораздо глубже, мучая парня физически. Самоубийца прикусил губу, надеясь, что это поможет уменьшить боль в пострадавшем участке, и сделал ещё один, прорезая предыдущую рану вглубь.       Теперь осталось только подождать и с распростёртыми объятиями встретить долгожданную смерть. Сфокусировать взгляд на глубокой ране и открытом кровотечении получилось только спустя минуту, прижмурившись. Так и не добившись чёткого изображения, Осаму не стал продолжать попытки и опустил обе руки в тёплую воду, наблюдая, как вода понемногу становится красной, смешиваясь с частью его организма, мягко обвёл большим пальцем расшедшиеся края, чувствуя, как дрожат руки.       Губы растянулись в усмешке, и парень опустился в воду по нос, таким образом закрывая себе рот. Запах метала, кажется, будет стоять в помещении ещё долго, а гниль от разлагающегося трупа, если его долго не будут искать — ещё дольше. Наверное, неприятно будет обнаружить нечто подобное.       Лицо Дазая сейчас, вероятно, выглядит отвратительно, испачканное в крови, с пустым помутнённым от алкоголя взглядом, тёмными синяками под глазами и безумной улыбкой, но разве ему должно быть до этого дело? Всё, что он сейчас чувствует, лёжа здесь — холод и непонятно откуда взявшийся страх. Ироничность своего положения казалась смешной даже для него самого. Так много раз пытался покончить с собой, пусть и не был столь серьёзен в своих намерениях, но как только подобрался настолько близко к цели — испугался неизбежности. Как по-человечески глупо.       Следующие несколько минут проходили в тишине, нарушаемой только тяжёлым сбитым дыханием, пока с коридора не послышался скрип и громкий хлопок входной двери. Никто и не думал смазать петли, этот отвратительный звук раздражал и прекрасно сочетался с атмосферой помещения. — Осаму? Ты не отвечал на звонки, — спокойно произнёс приближающийся знакомый голос, судя по всему, не догадываясь ни о чём. Парень едва ли мог в таком состоянии разобрать смысл чужих слов, проигнорировал внезапного гостя, подумав, что тот явно не вовремя решил навестить друга и всё было бы проще и приятнее, если бы о нём вспомнили минимум через полчаса, обнаружив труп, а не наполовину живого человека. Его уже не спасти, глупо даже пытаться. Скорая в это забытое Богом место приехать не успеет, каждый раз забирает отсюда только мёртвых, а самому пытаться что-то сделать — бесполезно, не хватит навыков.       Неприятными для слуха были и почти сгнившие половицы и в очередной раз завалившиеся бутылки, столкнувшиеся друг с другом. Виновник их падения негромко шикнул, а Дазай пьяно улыбнулся, представляя в голове эту до нелепого смешную картину. В конкретно этот момент он не чувствует ничего, кроме напряжения и непонятного тягучего чувства где-то за рёбрами, оно, словно чёрная слизь, облепляло внутренности, стекало по ним, издавая гулкий «бульк». — Осаму…? — вновь позвал мужчина, напряжённо сглатывая слюну, понимая, что нечто неладное всё же произошло.       С осторожностью, он заглянул в ванную, замечая, что дверь распахнута и замер в проходе, с глазами по пять копеек разглядывая помещение. Шатен еле мог держать глаза открытыми, веки, словно свинцовые, норовили закрыться и утащить хозяина в тьму, но он всё же перевёл заинтересованный взгляд на гостя. Он не мог сфокусироваться и худощавый силуэт казался кучей движущихся пятен, как на размытой фотографии.       Закончив анализировать ситуацию, Достоевский, не задумываясь, подбежал ближе, наступая на осколки, но в шоке не замечая боли, засунул руки в алую воду, хватая товарища под мышки и вытаскивая на пол, в другую сторону от разбитого стекла, сам сел на часть из них, принимаясь осматривать порез на одной из рук, сориентировавшись, пережал его сверху пальцами. — Мне, больно, Фёдор, — из последних сил прохрипел Дазай, одними лишь губами добавил: — я не хочу умирать, — и почувствовал, как мир вокруг вдруг темнеет, словно он попал в другое, совершенно пустое пространство.       Брюнет, испугавшись, дрожащей рукой достал телефон, с горем пополам преодолевая препятствие в виде воды на экране и набирая номер скорой помощи. Это были самые длинные гудки в его жизни, когда серце бешено колотилось от вида такого мертвенно-бледного Осаму, а разум понимал неизбежность ситуации.

***

      Когда брюнет открыл глаза, первым, что он увидел был белоснежный потолок. Вяло оглядев то, что было доступно взору, сразу же пришёл к выводу, что сейчас он находится в больнице. Судя по всему, упал в обморок, но последние несколько часов словно в дыму, воспоминания, словно неудачный рисунок карандашом на бумаге, стёрты, но след от грубого нажатия так и остался.       Фёдор на дрожащих руках поднялся, сел, оперевшись об изголовье кровати, коснулся лица обеими руками, чтобы понять в каком состоянии он сам, чувствуя на щеках влагу. Он плакал пока был в отключке? Из-за воспоминаний? Несомненно, они болезненные для него, но заплакать не получалось даже когда всё произошло. Помнится, как Николай просил его об этом, говоря, что держать эмоции в себе — вредно и плохо в целом, что как только пойдут слёзы станет легче, но младший не мог. Он не чувствовал совсем ничего, только пустоту. Не было ни эмоций, которых он раньше не понимал, ни аппетита, пропала надобность спать или что-то делать, остались только мысли о желании пойти за любимым и абсолютное равнодушие.       После третьей попытки самоубийства на душе немного полегчало, думалось, что всё пережитое — просто сон, а Дазай всё ещё жив, остался таким же, как и до. Что юноша просто обиделся на что-то и не приходит в гости только поэтому. Так он думал, пока тот не пришёл к ним впервые за долгие месяцы. По сути, это был уже второй раз, первый не был настолько запоминающимся, хотя Фёдор долгое время обнимал приятеля, игнорируя жестокие подколы и забывая о существовании личных границ.       Достоевский не сразу заметил, как в палату зашли несколько человек, останавливаясь при входе. Вздрогнул, когда убрал руки и обнаружил неожиданных посетителей, равнодушно ответил на взволнованный взгляд Николая кивком, говорящим, что он в порядке, и недоверчиво осмотрел доктора и медсестру. Седой мужчина кивнул молодой девушке, намекая, что нужно кое-что сделать, приветливо улыбнулся. — С пробуждением, как ваше самочувствие? — поинтересовался медработник, подходя ближе к кровати. Гоголь остался на месте, опустив голову, наблюдая за полом, словно это самая интересная вещь во вселенной. Фёдор настороженно поприветствовал врача. — Пожалуйста, дайте руку, вам нужно сменить бинты, — попросила девушка, аккуратно касаясь чужого запястья. Судя по всему, студентка, у которой сейчас практика в больнице. Тот не сопротивлялся, протянув ей перебинтованную левую руку. Если честно, он понятия не имел что с ней произошло, но не удивится уже ничему, поэтому сей факт не имеет особого значения. — Может быть, у вас есть какие-то жалобы по поводу вашего физического или психологического здоровья? — тактично переспросил мужчина, надеясь получить хоть какой-то ответ, но вопрос был нагло проигнорирован. — Когда меня выпишут? — поинтересовался брюнет, сталкиваясь взглядом с врачом и уверенно на него отвечая. — Вы попали сюда с попыткой самоубийства, — прямо уведомил он, надеясь, что пациент сам поймёт, что это значит, но тот лишь на мгновение удивлённо расширил глаза, а после вернул невозмутимое выражение лица. «И что, если так?» — читалось в потемневших глазах. — Боюсь, в таком случае, мы не можем вас отпустить. Вам нужно будет лечь в психиатрическую больницу и пробыть там несколько месяцев под наблюдением специалистов. Мы хотим помочь и убедиться, что это больше не повторится. — Если вы хотели донести это деликатно, то у вас не получилось, — выдохнул он, замечая, как доктор расслабился, посчитав его ответ за согласие, — хорошо, я лягу. Если Коленьке так не терпелось от меня избавиться, он мог бы просто попросить меня уйти. И зачем было спасать мне жизнь, если я об этом не просил? — Прости, — наконец поднял голову Гоголь, чувствуя злость и непонятно откуда взявшийся стыд. Медсестра, перевязав рану, наконец отошла и поспешила покинуть палату, чтобы никаким образом не участвовать в «семейной ссоре». — Да, это моё эгоистичное желание не дать тебе умереть рядом с его могилой! И да, мне слишком сложно за тобой следить, как бы сильно я тебя не любил, я не хочу повторить твою судьбу и остаться совсем один! Или ты думаешь, твой поступок хоть чем-то отличается от его? Ни черта, мне тоже больно, так же, как и тебе. — Молодой человек, пожалуйста, выйдите, — попросил мужчина, открывая дверь и несильно толкая Николая в спину, чтобы тот послушался и лишний раз не вредил суициденту, пусть и говорил на эмоциях. — Благодарю, — кивнул брюнет, оставшись с доктором в помещении один на один, тот лишь кивнул в ответ и сел на стул рядом, не зная, стоит ли помолчать или задать какой-нибудь вопрос.       Достоевский продолжительное время не говорил, прикрыв глаза, думал о чём-то своём и совсем не заботился о том, что рядом с ним сидит довольно занятой человек, тратит на него — очередного пациента, такое количество времени, игнорировал любые слова и ровно дышал, до сих пор ощущая ноющую боль в сдёртом собственными ногтями запястье. — Нужно быть действительно великим человеком, чтобы суметь устоять даже против здравого смысла , — усмехнулся брюнет, видя у себя в голове образ самого близкого человека, — интересно, если бы тогда тебя успели спасти, пережил бы ты то же самое, что и я сейчас? — Прошу прощения? — изумлённо изогнул бровь мужчина, напоминая о своём присутствии и почти искренне пытаясь разобраться, о чём тот говорит. Фёдор лишь помотал головой. — Ничего особенного, вспомнил одного интереснейшего знакомого, — объяснил он, грустно улыбаясь, с огромными усилиями подавляя слёзы.       Вот что люди называют горем?