записки наёмника

      У человека миллионы страхов и фобий. Некоторые из них совершенно безобидны на самом деле, например, боязнь бабочек, потому что бабочка — господь тому свидетель — вряд ли сможет причинить вам реальный вред. Совершенно иное дело - боязнь боли, она достаточно реальна, и иногда является открытым сигналом для мозга к тому, чтобы предпринять какие-либо действия в случае угрозы для жизни. Боязнь боли абсолютно нормальна для человека, так же, как нормален страх смерти. Страх смерти, вернее, страх неизвестности после смерти заложен инстинктами, и от него нельзя избавиться. Будь ты самым отчаянным самоубийцей или самым психованным маньяком, ты не сможешь, находясь на пороге жизни, избавиться от всепоглощающего ужаса. Он сковывает твои мышцы, пробирается в самые потаенные уголки души, и подчиняет себе.       Ведь когда ты умираешь, не происходит ничего. Говорят, перед глазами проносится вся жизнь, как в фильмах, но это большая редкость, потому что на практике все, о чем ты можешь думать — это или как выжить любой ценой, или о том, что дальше не будет ничего. Или о том, что ты так и не купил ту безделушку в супермаркете за углом. Или что нужно было оставить хоть кому-нибудь пароль от своей кредитной карты — не пропадать ведь добру, раз оно тебе больше не потребуется.       Мозг человека устроен, как пазл, который лишь на первый взгляд кажется простым, по стоит раскрыть черепную коробку, и оказывается, что деталей гораздо больше, чем было заявлено при покупке в магазине, и практически все они идентичны, что лишь усложняет процесс сборки.       — Ты понимаешь? — он склоняется сверху над женщиной и легко касается пальцами её подбородка. — В твоей голове сейчас проносятся миллиарды импульсов, которые отвечают за то, чтобы сохранить тебе жизнь, но ты и сама понимаешь, что это абсолютно бесполезно.       Она мычит сквозь ленту строительного серого скотча, и в её глазах первобытный ужас смешивается с яростью и отчаянием. Он смотрит на её тщетные попытки выбраться из крепких пут и убирает руку, качая головой.       — Постарайся расслабиться. В конечном итоге ты станешь частью чего-то большего, чем любовного треугольника.       Улыбка на его губах кажется снисходительной, такой, какая бывает у родителей, смотрящих на нерадивое дитя, и эта улыбка среди всего, что её окружает, кажется ей самым страшным. Она не чувствует ни холода, ни голода, потому что отключаются все потребности, кроме базовых, тех, которые, например, отвечают за дыхание или выживание. Женщина пытается лягнуть похитителя или хотя бы отползти в сторону, но движения скованы, и тело перестаёт подчиняться даже таким приказам. Он отходит и подтягивает из центра помещения крюк, закрепленный на балку под самым потолком. Верёвка тянется за ним, женщина снова пытается кричать, мотая головой и брыкаясь, но мужчина цепляет крюк за скотч, обвязанный в несколько раз вокруг тонкого горла.       — Заткнись, — он не прячет и ноты раздражения, когда смотрит в её глаза, наполненные слезами, и отходит вглубь заброшенного здания, к другому концу верёвки. — Во всем виновата только ты сама.       Она волочится по холодному полу, мотаясь из стороны в сторону и все ещё пытаясь предпринять слабые попытки избежать уготовленной ей участи. Её вопли заглушаются крепким строительным скотчем и мурлыкающим себе под нос Пресли мужчиной.       — Would it be a sin, — он тихо поёт себе под нос, дотягивая крюк до потолка, и фиксирует конец верёвки на несущей колонне, поднимая глаза вверх.       Ветер завывает, пробиваясь в зал через разбитые окна, и в них прячется кусочек серого зимнего неба. Мужчина выдыхает тёплый воздух в замерзшие руки и потирает ладони, чтобы согреться. Женщина, подвешенная на крюк, шатается из стороны в сторону, пытаясь сохранить равновесие и удержаться на одних только пальцах обнаженных ног.       — Ты знала, что Венеру Милосскую ошибочно называют Венерой? — он поднимает бензопилу с пола и надеется, что она запустится с первого раза, и не придётся тратить лишнее время. — На самом деле это статуя Афины, поскольку создана греками. А Венера... — раз, — из римского... — два, — пантеона.       На счёт "три" бензопила раскатывается рычанием, эхо которого отражается от пустых стен.       Мужчина подходит к жертве, которая смотрит на него с ожиданием самого худшего. Такой взгляд бывает у животных, которые ещё не умерли, но осознают, что ты вот-вот всадишь нож им в яремную вену на охоте в глубоком лесу. Они дышат часто, поверхностно, и смотрят тебе в глаза тем самым взглядом, зная, что не смогут спастись. Макияж на осевшем лице потёк, оставив на побледневшей коже тёмные следы, которые ему — не нравятся. Но отходить от плана он не хочет, поэтому решает, что навести марафет можно и после всего процесса. В качестве финального штриха, если говорить грубо.       — С Рождеством, дорогая, — мужчина смотрит в чужое лицо напоследок и поднимает двумя руками заведенную пилу, которая с жадностью вгрызается в человеческую плоть острыми железными зубами.       Истошный крик тонет в глухом треске дробящихся костей и разрезающихся мышц. Он мысленно сравнивает процесс с разделкой свинины или говядины, только благодаря инструменту все становится в рады проще. Отдача слишком сильная, приходится приложить усилие, чтобы добиться нужного эффекта, поэтому в следующий раз он, пожалуй, выберет что-то более изящное. Он предполагал, что жертва будет трепыхаться, и за счёт этого результат может исказиться, но от первого раза нельзя ожидать каких-то высоких результатов, верно? Мужчина щурится, надеясь, что искажение будет не слишком катастрофичным, а кровь не попадёт сквозь полиэтилленовый прозрачный халат на его новый костюм, приобретенный специально по этому случаю, и делает ещё один нажим корпусом, чтобы отрезанная по плечо рука наконец упала ему под ноги. Его взору предстает обнаженная распоротая плоть, быстро наполняющаяся пытающейся свернуться кровью. Он замечает осколок кости и не может заставить себя отвести взгляд в течение пары секунд и все же касается его кончиками пальцев. Острая. На губах застывает заторможенная холодная отстраненная улыбка. Он втягивает воздух носом и делает шаг в сторону, вновь занося пилу.       — If I can't help, falling in love with you…       За окном начинает свой танец снег, расстилающийся на много километров вокруг заброшенной церкви. Все, что можно увидеть с высоты птичьего полёта — маленькую черную точку, его машину, и квадрат побольше — здание, в котором они находятся. Творец и его Творение.       У человека миллионы страхов.       Какой из них — твой?       — Take my hand, — он переводит дыхание, закончив дело, подбирает обе руки с пола и, поморщившись от грязи вокруг, кладёт конечности в чёрный полиэтиленовый пакет, — take my whole life too. Видишь, так ведь гораздо лучше.       Он обращается к женщине, прекрасно понимая, что от шока она отключилась ещё в самом начале, и почесывает крыло носа мизинцем, испачканным в крови. Он смотрит на неё снова, примеряется, отходит то дальше, то ближе, подбирает съехавшую по обнаженному бедру ткань, и в конце концов немного спускает верёвку, чтобы поставить скульптуру, созданную им, на ступни. Под весом расслабленного тела она изгибается, и мужчина осторожно поправляет позу, стараясь не запачкать в руки. Хотя это не удается: слишком быстро под ногами растекается алая лужа, и от контакта с ледяным полом от крови идёт сизый пар. В воздухе витает солёный тошнотворный запах, сбиваемый сквозняком.       Он сглатывает слюну и, вздохнув, снимает с себя прозрачный дождевик, который отправляется в пакет с отрезанными руками. Он чувствует заполняющее жилы возбуждение и закрывает глаза на время, давая себе возможность вновь взглянуть на свое творение отрезвевшим взглядом.       С учётом бардака, который он после себя оставил, потекший макияж выглядит весьма к месту.       — С Рождеством, — подхватив пакет в руку, он направляется к выходу из церкви.       Даже если она сумеет выжить после такого, вряд ли сможет выбраться из такой глуши.       А снег заметет все его следы ещё до утра. Он оборачивается только один раз: когда доходит до машины, лишь за тем, чтобы убедиться, что пакет не протекает и не оставляет за ним никаких следов.       Снег лениво кружит, и стоит только понять голову, как десяток маленьких снежинок забирается за ворот его пуховика. Мужчина вздрагивает, опуская в кузов пикапа завязанный чёрный пакет, и хлопает дверью, включая печку и радио. Станция тихо крутит песни Синатры, но он поёт свою собственную. Между строк диктор поздравляет слушателей с наступающим две тысячи десятым годом.       — For I can't help falling in love with you.