Поклонявшаяся Солнцу

Глава первая.

Небо полыхнуло красным. Цвет давно стал Её спутником, но Она не перестала его ненавидеть. Сосновые иголки впиваются в босые ноги сотнями маленьких кинжалов, отчего каждый Её шаг становится все более шатким и неуверенным. Почему Она никогда не носила ботинок? Красный цвет заливает все вокруг. Она ориентируется по звукам. Мужчина впереди Неё спасается бегством, не прекращая тяжело дышать. "Может хотя бы у него есть ботинки?" – мелькает в голове девушки, пока Она продолжает неумолимо подступать к мужчине. "Чем он провинился? Не слишком ли жестоко?" Характерное лязганье меча, доставаемого из ножен. Красный начинает отступать. Сначала посреди кровавого моря показывается только тёмный силуэт, проводящий рукой по гладкой холодной стали. Далее появляются горящие голубые глаза, выжидающие одного только сигнала к нападению. С каждой секундой мир кажется все более реальным. Красным остаётся лишь закатное небо и солнце, по-матерински ласково гладящее Её спину. Раздаётся невыносимо громкий скрип. По верхам сосен гуляет ветер, отчего они колышутся, сыпя вниз ещё сотни маленьких иголок, что вопьются Ей в ноги. Когда-то Она этого леса боялась. Из мыслей вырывает голос. Скрипучий, лебезящий, вызывающий жалость и отвращение. – Умоляю... Она поворачивает голову в сторону звука. Мужчина лежит на земле, облокотившись спиной на ствол дерева, обеими руками зажимая глубокую рану поперёк груди. – Я отдам все что угодно… Я расплачусь! Забирай что хочешь! У меня есть дочь. Забери её. Оставь меня… Я ведь не виноват! – тараторит он, и тем самым с каждым словом опускается все ниже в Её глазах. Она брезгливо морщит нос. – Готов погубить ни в чем не повинную девочку, чтобы спасти свою шкуру? Отдать свое дитя? Я думала, ты не можешь меня разочаровать ещё сильнее. Ты просто не перестаёшь меня удивлять, милый! – Она невинно хлопает в ладоши и улыбается по-ребячески тепло. Но в следующую секунду лицо Её снова искажает презрение. Эмоция совершенно неподходящая такому милому и светлому на вид созданию. "Прошу, только не снова" Усилием воли Елена пытается сдержать Её руку. Все равно что в одиночку пытаться остановить цунами, отгородившись от него жалкой деревянной доской. Сжимать её все сильнее, позволяя мелким занозам впиваться под кожу, и искренне верить, что это поможет. Но рука Её даже не дрожит, поднимаясь выше и указывая на мужчину. Сбоку снова раздаётся металлический звон, и чёрный силуэт с поднятым мечом несётся на несчастного. Он не убивает быстро, одним молниеносным ударом снося голову с плеч. Медленно надавливает острием меча на грудь, заставляя кровь литься с новой силой ярко-алыми пульсирующими потоками. Лес наполняется пронзительным криком, сгоняя с сосен наблюдавших за этим действом птиц. Отчаянный вопль мешается со свистом и карканьем, то и дело переходя в жалкий скулёж. Несчастный обращает на Неё глаза, плескавшиеся горечью. А Она лишь равнодушно смотрит, и взгляд этот режет не хуже меча Её спутника. В то время как девушка, смотрящая Её глазами, хочет кричать не меньше мужчины, что лежит в двух шагах от Неё. Хочет закрыть лицо руками, отвернуться, убежать, забыть об этом и больше никогда не вспоминать. Но Она смотрит и наслаждается зрелищем. И Елене приходится смотреть вместе с ней.

***

– Тупица! Ты на часы то хоть смотрела? Я не собираюсь тебя будить во второй раз! Помяни моё слово, когда-нибудь я тебя, мерзавку, выгоню и покатишься ты вместе со своими картинками по миру! Девушка не сразу смогла открыть глаза. Слёзы струились по вискам и затекали прямо в уши, отчего голос тёти звучал будто из-под воды. Она была не самым лучшим, но и не самым худшим опекуном, которого можно было себе представить. Но иногда в ней что-то щёлкало, и тётя начинала вести себя просто невыносимо. За три года Лена уже успела привыкнуть. Открыв наконец глаза, девушка приподнялась на локтях и взглянула на тётушку. В дверях стояла женщина, растрепанная, с покрасневшим от злобы и алкоголя лицом, трясла зажатой в руках мокрой тряпкой и продолжала кричать что-то про траты на мольберты, бесполезную профессию и то, что скоро она будет брать с Лены деньги за проживание. "Конечно, я же как никто другой виновата в том что от тебя очередной собутыльник ушёл" Девушка встала с кровати и, пошатываясь, подошла к столу. За окном второго этажа уже слышался гул машин, проезжающих по дороге вдоль дома. Часы на экране телефона показывали 6:10. – Не стоило так кричать из-за жалких десяти минут, – дрожащим и охрипшим голосом проговорила Лена. Трясущиеся руки до побеления костяшек вжались в спинку стоящего впереди неё стула. Закрывая глаза, она вновь и вновь видела лицо умирающего мужчины, крик его стоял в ушах, смешиваясь с шумом города за приоткрытым окном. – Будто я тебя не знаю! Ты же никогда учиться то и не хотела! Тебе волю дай - будешь всю жизнь висеть у меня на шее мёртвым грузом! – недовольное кряканье тёти Даши мало кто мог вытерпеть. Видимо потому её сожители менялись раз в пару месяцев и сбегали после первой же ссоры. И только одно в жизни бедной женщины оставалось неизменным – назойливая и бестолковая Леночка, над которой она по доброте душевной взяла опекунство после смерти брата и его жены. И считает, что этого достаточно, чтобы всю жизнь быть мученицей. А Леночка уже её писка не слышала. Сгребла со стола учебники и пустые плотные листы, на которых она будет рисовать во время очередной ненужной ей пары по истории литературы. Не для того она на факультет станковой живописи шла. Наваждение сна таяло с каждой секундой, позволяя удушающим мыслям уступить место удивительно приятной пустоте. Зеркало ванной предстало ей нелицеприятную картину: обычно уложенные короткие волосы походили на ежовые иголки, торча в разные стороны, а под ярко-голубыми глазами образовались лужицы от вчерашней подводки. Бледные пальцы сильнее сжали края раковины, цветом почти сливаясь с фаянсом, а Лена старательно улыбалась лицу напротив. Но отражение оскалилось Её улыбкой. Она снилась Лене с самого детства, и каждый раз все оканчивалось смертью: Её или кого-то Ею преследуемого. По пробуждению всегда было мерзко. Девушка ненавидела красный цвет. Леночка вышла за порог дома, попадая под ливень. "Как по заказу, хуже то уже быть не могло" – проскочило у неё в голове, пока доставала из рюкзака ярко-оранжевый зонтик. Её волосы такого же цвета. Время 7:08, девушка подошла к станции метро. Была бы её воля - ходила пешком до самого Васильевского острова, лишь бы не жаться в вагоне с несколькими десятками промокших до нитки людей. – Станция Василеостровская, – задребезжал голос из динамиков, двери открылись, и люди начали выдавливаться из вагона точно застывшее желе из банки. 7:37, Лена шла до академии пешком. Утро всегда напоминало день сурка: в точности до минуты. Сейчас дойдёт до часовни Князя Владимира и повернёт налево, там по проспекту до пятой линии, направо и прямо до набережной. Девушка посмотрела на вход академии искусств. 7:52. Со второго этажа на неё надменно взирали Геракл и Флора, напоминая о том, насколько ничтожно она смотрится в этом заведении на их фоне. Да и на фоне любого поступившего сюда человека. Такой университет не для простачков, которым просто посчастливилось пройти, здесь люди серьёзными делами занимаются, взращивают чувство прекрасного, создают новый виток развития нашей культуры. А Лене даже на чистый холст и новые краски иногда денег не хватает. Ветер с Невы начал подгонять ближе к академии, и девушка машинально посмотрела вверх. Никаких сосен, никаких иголок. Пошевелила ногами: под стопами только жёсткая подошва ботинок. Из красного только куртка пробегающего мимо парня, скрывающегося за дверьми. Рука нехотя потянулась ко входу в академию, но вперёд неё на ручку двери легла чужая ладонь. И одного взгляда на неё достаточно, чтобы опознать владельца. Криво обстриженные перчатки, полинезийские тату, обвивающие руки и пальцы причудливыми узорами, и едкий запах дешёвых сигарет. Ассоль. Девушка эта была чрезмерно худощавая. Как только ветер набережной не сбивает её с ног? Большой нос с горбинкой казался чужим на лице диснеевской принцессы. Что, впрочем, Ассоль всегда старалась исправить тёмными тенями и подводкой, делая взгляд бледно-зелёных глаз по-волчьи диким и настороженным. Зубами она с явным недовольством прикусывала маленькое металлическое колечко в губе. – Камальская, я понимаю, что у тебя память хуже, чем у рыбы, но ты же должна помнить, что будет, если опоздать на пару к историку – проскрипел прокуренный голос Лене прямо в ухо. Ассоль схватила её за руку и поволокла внутрь академии, – тупица, тебе повезло, что я все ещё с тобой ношусь как сраная курица с яйцом. – Ты сейчас в храме искусства, словечки-то неподходящие, – девушка отвечала до неприличия спокойно и равнодушно, безвольно плетясь позади однокурсницы в аудиторию, – и вообще, обидеть человека может каждый… – Ага, и только наш историк за опоздание может накатать докладную.

***

– Мне Она снова приснилась, – еле слышно проговорила девушка, кусочком уголька выводя на листе очертания тёмного силуэта с мечом, направленным в сторону обречённо лежащего на земле мужчины. Однокурсница недовольно закатила глаза. – Снова пожалуешься, а я сделаю вид, что слушаю и в любом случае предложу выпить? От одного только слова в голове возник образ тётушки, сидящей на грязной кухне, пропахшей горьким табаком: пожелтевшие засаленные занавески почти не пропускали свет, раковина ломилась под весом кастрюль с пригоревшей едой, обои в углах комнаты покрылись плесенью и паутиной. Красное мясистое лицо тёти искажала злоба, женщина плевалась слюной и кричала так, что стёкла почти вылетали из рам. Рядом сидел мужчина, уткнувшись лицом в заляпанный жиром и заставленный пустыми бутылками стол. К горлу подступила тошнота. – Не сегодня.