Поклонявшаяся Солнцу

Глава вторая.

Погода издевалась: дождевые капли оседали в голове мёртвым грузом, мешали думать и в целом существовать. Въедливый запах дешёвого табака от Ассоль через ноздри забирался в лёгкие. В грудную клетку будто запихнули огромный ком мокрой ваты, и когда Лена все же пыталась что-то говорить, изо рта вырывался только сдавленный писк. Пары шли одна за другой, а она даже не замечала. По аудиториям Лену все так же за руку водила фриковатая подружка, без конца матерясь и называя девушку "безвольной флегмой, возомнившей о себе хер знает что". Странно, сейчас это даже не бесило. Хотя в последнее время Лену не волновало вообще ничего, кроме своих ночных кошмаров и сломанной застежки на ботинке. Приходилось закалывать молнию булавкой, а у Ассоль появился новый повод смеяться над тем, что денег "флегме" хватает только на дешёвую олимпийку из секонд-хэнда. Несмотря на холод, Лена стала носить кеды. "Очередная жалкая неудачница, скрывающая кучу комплексов. Живёт на пособие по безработице, ночует у незнакомцев после пьянок и приползает к бабуле, как только закончатся деньги. Родителям ты оказалась не нужна, верно? Я хотя бы имею смелость быть честной с собой, ничтожество." – цедил голос в голове сквозь зубы. Слова отрезвляли, словно звонкая пощечина. На время показалось, что вата в лёгких начала таять, а мир начал приобретать очертания. Этих нескольких секунд хватило, чтобы рука плавно выскользнула из хватки тонких татуированных пальцев, оставляющих на коже запах тошнотворных сигарет. Улыбка – звериный оскал. Как у акулы, радостно спешащей на помощь утопающему. – Да ты просто кладезь оскорблений, милая. Уверена, что это повод для гордости? – Лена прошла мимо однокурсницы, предварительно задержав дыхание, и двинулась к следующей аудитории, слушая очередные язвительные комментарии о том, что она даже ссориться не умеет, и стараясь не показывать вернувшуюся в тело слабость. В голове снова стучали дождевые капли.

***

Открывать рыжий зонт совсем не хотелось. На этот цвет Лена и так насмотрелась сполна. Лучше вымокнуть до нитки. Она вышла из-под козырька крыши, тут же вступая ногой в незамеченную лужу. Девушка недовольно сморщила нос и подставила лицо дождевым каплям. – Ну спасибо, я думала, хуже сегодня уже не будет. Потянуло запахом табака. Явно хорошего, а значит новую порцию издевок "флегме" слушать не придётся. Слева от Лены стоял тот парень, что в начале дня мимо неё забегал в академию. В красной куртке. – Палец даю на отсечение, это из-за меня. Говорят, я приношу неудачи, – он широко улыбнулся, так, что видны были клыки. "Как у гребаного вампира" – Навряд ли ты преследуешь меня всю жизнь. Не дожидаясь ответа, девушка повернула направо и пошла в сторону метро, с грустью предвкушая, как ей снова придётся стоять зажатой между двумя вымокшими людьми и контролировать желание кому-нибудь из них врезать.

***

Когда от тёти Даши уходит очередной сожитель, она очень грустит. И от этой грусти количество пустых бутылок от водки в доме увеличивается в геометрической прогрессии. Выбросив три звенящих пакета, девушка вернулась домой и, стараясь не привлекать внимание тётушки, быстро прошла в комнату. Через полчаса уже нужно было на работу. До совершеннолетия Лены все деньги, которые тётя получала за опекунство, уходили на её любимое 40-градусное лекарство от всех душевных болезней. Иногда, скрипя сердцем, она и самой Леночке денег давала. Поэтому уже с шестнадцати девушка перебивалась разными подработками: собирала мусор в парке, компоновала букеты в цветочном, гуляла с собаками и даже сидела с детьми. Последнее стало причиной, по которой она никогда не захочет детей. Несколько месяцев назад Лена устроилась на работу в небольшой бар в трех кварталах от дома. Платили не слишком много, но на основные нужды хватало. Переодевшись в сухую одежду и сунув в карманы олимпийки несколько пакетиков растворимого кофе, девушка снова вышла под дождь. С рыжим зонтиком.

***

– Ура-ура! Наконец-то я к тебе выбралась! Звездочка моя, мне так много нужно тебе рассказать! Не прошло и двух часов от начала смены, как в "Старый маяк" забежала Урсуна. Миниатюрная девушка ростом чуть выше самой Лены. За несколько месяцев работы девушка знала практически всю её жизнь. Когда выдавался свободный день, Урсуна даже вытаскивала "звездочку" на прогулку. Что, впрочем, бывало редко. Ей было четырнадцать, когда они всей семьёй переехали из Якутии в Петербург. У отца какой-то большой строительный бизнес, а мать содержала парикмахерскую, пока не погрузилась в глубокую апатию после развода. Есть младшая сестра Саяна, которой сейчас столько же, сколько было самой Урсуне на момент переезда. Общались они только когда старшая приезжала к отцу, который души в ней не чаял и давал деньги на все капризы. Получать высшее образование она не видела смысла, потому как знала, что ей суждено стать всемирно известной певицей. От неё всегда пахло дорогими цветочными духами и конфетами. Когда она пила, смешно ругалась на якутском. – Я вся внимание, – "звездочка", устало улыбаясь, уже привычными неспешными жестами начала смешивать коктейль. Урсуна всегда заказывала одно и то же. Лена уже успела запомнить большинство постояльцев: за столиком в углу сидела Яна, жила она далеко, но каждую пятницу всегда приходила сюда и томно вздыхала, глядя на второго бармена Артёма; рядом со входом – компания из трех друзей, что приходили стабильно два раза в месяц и играли в разные настолки; Андрей тоже приходил каждую пятницу, только томно вздыхал он, глядя на Яну. В "Старом маяке" девушка не чувствовала отвращения к алкоголю. Наверное, она работала здесь, даже если бы ей не платили ни гроша. Бар находился в здании, где раньше была фабрика. До недавнего времени она была заброшена, но владелец "Старого маяка" и ещё несколько предприятий решили, что это – идеальное место для своих заведений. "Маяк" находился на чердаке, отсюда и название. Хозяин бара был хорошим человеком. Он прекрасно понимал, что Лена совмещает учёбу и работу, и разрешил ей работать не до часу ночи, а до 11 вечера, чтобы она успевала хотя бы по-человечески спать. 23:08, "звездочка" усадила на заднее сиденье такси Урсуну, которая снова начала говорить по-якутски, и побрела домой. На выходных будет время заняться учёбой, надо же оправдывать так тяжело давшееся ей поступление.

***

Дом встретил запахом перегара и громкими рыданиями. Такое бывало и раньше, за три года девушка успела привыкнуть. Через несколько дней тётя всегда успокаивалась и возвращалась в режим стервы с голосом утки. Но сейчас что-то было не так. Не давала покоя странная тревога. За всю свою жизнь Лена чувствовала что-то подобное только один раз.

"Не волнуйся ты так! Ты же у нас уже взрослая, мы тебя и раньше одну дома на ночь оставляли. Мы с друзьями из университета год не виделись. Такое нельзя пропускать. Кость, ты ключи от машины… О, нашёл, хорошо. Всё, не скучай, завтра днем уже будем дома"

Через несколько дней сестра Кости взяла над Леночкой опекунство. Девушка бросила на пол вымокший зонт и, не разуваясь, побежала на кухню. От представшей картины она замерла, как вкопанная: на полу лежала тётя Даша, мутными глазами шаря по комнате, цеплялась за все, что могло послужить опорой, но снова падала, глухо ударяся о плитку; на столе стояли две пустые бутылки водки, вокруг которых россыпью стелились большие круглые таблетки, которые Лена пила, лишь бы не видеть сны. "А что, может, это подарок вселенной за плохой день? Не придётся больше терпеть её пьянки. И квартира освободиться" От собственных мыслей захотелось блевать. Девушка со всей силы ударила себя ладонью по лицу, выходя из ступора. – Тупая старуха! Какого хуя ты творишь!? – сердце лихорадочно билось, грозясь пробить грудную клетку, слезы застилали глаза. Дрожащими руками Лена подхватила женщину за плечи и потащила в ванную. Стараясь не обращать внимания на мерзкий запах водки и отбрасывая брезгливость, девушка засунула уже отключавшейся тётушке в рот два пальца, пока её не начало тошнить. Самой хотелось последовать её примеру. Убедившись, что тётушка не захлебнётся лицом в унитазе, побежала на кухню. Одной рукой она шарила по шкафчикам в поисках аптечки, а второй набирала 112. Развела в большой кружке несколько таблеток активированного угля и пошла обратно в ванную. Когда у тётушки полностью был очищен желудок, Лена подняла её и усадила в ванну, включая холодную воду. – Леночка… Золотая ты моя… А я знала, что ты меня не бросишь… Мы же семья… – на опухшем лице показалась блаженная улыбка. Женщина откинула голову к кафельной стенке ванной и прикрыла глаза. А Леночку тем временем перекосило от отвращения. Она старалась не осуждать её. И никого другого. Но не получалось. В груди постоянно клокотала злоба: на тётю, на Ассоль, на погоду, на людей в метро, на гребаного бога, которому видимо весело насылать на голову девушки одно несчастье за другим. Если он конечно существует. Но кому нужны её вспышки агрессии? Лена со всей силы ударила себя по ноге, вскрикивая от боли. В глазах темнело, мир сузился до размеров ванной. Казалось, что руками её управляет кто-то другой. Следующий удар пришёлся по груди, ещё один – по голове. От звона в ушах хотелось высверлить себе дыру в голове. 10 секунд казались целой вечностью, прежде чем шум пропал, и остался только звук капающей из душа воды. – Не смей отключаться, сейчас приедет скорая. Сраная истеричка. Надо было оставить тебя подыхать на кухне… Квартира снова наполнилась громкими рыданиями.

***

Ночь. В нос ударяет запах душистых цветов и трав, до ушей доносится стрекот сверчков. Там, за небольшим пролеском, есть речка, и Лена знает это, как и тот, чьими глазами она смотрит. Парень ложится посреди цветочного поля, позволяя запахам поглотить его с головой. Над ним простирается чистое небо. В городе таких звёзд не увидишь. Здесь они настолько яркие и крупные, что кажется, протяни руку – и вот они уже у тебя в ладони, все также мерцают и обжигают пальцы теплом. Идиллия прерывается громким криком и звоном стекла. Парень, не раздумывая, вскакивает с места и бежит в маленький дом на окраине поляны. Звуки смешиваются в одну кучу: сверчки, шелест травы, скрип качающихся деревьев, непрекращающийся крик и чёртово собственное дыхание. Дверь отворяется. Посреди хаоса сидит босоногая девушка с рыжими волосами. В Её нежных белых пальцах зажаты куски битого стекла, с каждой секундой все сильнее впивающиеся в ладони. Возле стены стоит разрушенный алтарь. В круглой раме осталось несколько осколков зеркала, лицо Её в них искажено ужасной болью. Среди жжёных пучков сухих трав и свечей стоит глубокая чаша, из которой потоками выливается бурая, почти чёрная кровь, пачкает пол и белое платье девушки. – Она… Она прокляла Меня… Я не понимаю… Я делала все что Она просила… Мне нужно было так мало… Парень бережно берет Её руки в свои, и, боясь поранить сильнее, аккуратно разжимает Её пальцы, убирая осколки зеркала. – С нами и не такое случалось. Палец даю на отсечение, и из этой передряги выберемся, Любимая. Лена понимает, что руку ему придётся рубить по самый локоть. Её пальцы ещё сильнее сжимают в руках стекло. Лицо искажает презрение. Снова эмоция, не подходящая такому прекрасному лицу. – Не смей больше меня так называть… Жалкое ничтожество… – было слышно, как скрипят Её зубы. Она вскакивает с места, наступая босой ногой в осколки, – оставь меня в покое! Что ты вообще о себе возомнил!? Действительно считаешь, что все это время мне было до тебя дело, лю-би-мый!? Пошёл вон! Прочь! Прочь! – Прочь! Лена подскочила с кровати, дрожа то ли от злости, то ли от холода, тянущегося в комнату из окна. Часы на телефоне показывают 2:36. Девушка не поехала вместе с тётушкой в больницу. Захлопнула дверь за врачами скорой помощи и отрубилась на своей кровати прямо в верхней одежде и обуви. Леночка подошла к книжному шкафу, на котором стояла единственная их с тётей Дашей совместная фотография. Обычное селфи на фоне театра. Один из немногих дней, когда у неё было хорошее настроение. От смерти её родителей прошло всего ничего, и женщина действительно старалась быть для осиротевшего ребёнка хорошим опекуном. Даже запомнила, что Лена обожает балет "Щелкунчик" и достала билеты. Пальцы изо всех сил вцепились в фоторамку. – Никакая мы не семья, алкоголичка несчастная. То, что я не хотела возиться с твоими похоронами, не делает нас семьёй. В дверном замке громко провернулся ключ. Каждая мышца в теле напряглась, судорожно закопошились в голове мысли. "Это ни в коем случае не она. Врачи бы её как минимум до утра не отпустили. Грабители? Нет, те бы с ключом так быстро не угадали… Тот мужик, который жил с Дашей!" Подскочила к двери и закрыла настолько тихо, насколько это было возможно с её трясущимися руками. Ключ в замке щёлкнул в последний раз, и по квартире разнеслись медленные тяжёлые шаги. – Эй, сука психованная. Ты думала, я забыл, что за тобой есть один должок, а? Лучше по-хорошему деньги возвращай. А то не только тебе, но и племяшке твоей достанется. Ты ж её типо любишь, а я ей личико попорчу… – тяжёлые шаги направились сначала на кухню, а затем и в комнату тётушки. "Проскользнуть мимо и на выход? Заметит. Запереться изнутри и ждать, пока уйдёт? Да этому шкафу моя дверь все равно что зубочистка! Окно! Нет, сдурела, какое окно? Но второй этаж… Если по карнизу, там до трубы… Все равно сдурела, ноги точно сломаю" Вдобавок к своей истеричности, тётя была ещё и ужасный параноиком. Деньги она всегда перепрятывала каждый месяц, и Лена либо никогда не могла их найти, либо находила в самом неожиданном месте, например у себя в шкафу, в коробке из-под детских балеток. Девушка это знала, в отличие от мужчины, рывшегося по комнате тётушки. Тихое бормотание постепенно становилось громче, а торопливые шаги направились в сторону единственной неосмотренной комнаты. Лена схватила со стула рюкзак и быстро рванула к окну, ступая вымокшими кедами на карниз дома. "Ну хотя бы в обуви была, хоть в чем-то мне сегодня везёт" Дверь позади резко открылась, выпуская в комнату давно знакомый запах перегара. Девушка обернулась и тут же прокляла себя за эту ошибку. Огромный амбал два на два метра, слегка пошатываясь и сжимая в кулаке, что был размером с Ленину голову, нож, быстро приближался к окну. Сердце застряло где-то в глотке вместе с криком. Не задумываясь о последствиях, девушка прыгнула вниз. И очень обрадовалась, что хоть где-то ей пригодился навык прыжков по гаражам. Лена приземлилась на ноги и, поджав колени, сделала кувырок. Быстро поднялась на ноги и начала бежать. Лёгкие жгло, будто прямо сейчас она способна спалить пол города. Кровь шумела в голове, напоминая цунами. Мысли лихорадочно быстро сменялись одна за другой: куда идти, что делать дальше, зачем Лена прокурила лёгкие в старших классах. И только одна фраза её не покидала. "Самый. Худший. День. В моей. Блядской. Жизни"

***

Тишину дома нарушил быстрый монотонный стук. Всё тело трясло, как осиновый лист, мозг отказывался работать. Самой здравой идеей было прийти сюда. – С дуба рухнула? Три часа ночи! Через несколько минут в двери показался одного роста с Леной парень. Большие уши, торчащие из-под чёрной шапки, которую он, кстати, никогда не снимал, покраснели от злости. А звали его Матвеем Сибиряковым, но имя свое он не любил, и потому получил прозвище Сибиряк. С Леной они познакомились три года назад, на подработке сборщиками мусора в парке. Тогда он был ещё ниже. Девушке не повезло случайно назвать его гномом. И в тот же день им сделали выговор за драку. – Нет… Со второго этажа… Морщинки разгладились и лицо Сибиряка приняло самое невинное и в то же время обеспокоенное выражение. На секунду. Он снова нахмурился и тихо пробурчал: – Тогда заходи. Только учти, разбудишь сестру – придётся тебе снова полетать. На этот раз с пятого. – А… Отец? Парень скучающим взглядом обвел закрытую дверь, из-за которой доносится шум телевизора. – Если ты про заспиртованную свинью, то не беспокойся. Его и пушечный выстрел не разбудит. Отец Сибиряка был в чем-то похож на тётю Дашу: любимым средством от печали у него была водка. Он всегда не особо интересовался жизнью своих детей, а после смерти жены, 4 года назад, и вовсе забыл, что они существуют. Тогда пятнадцатилетнему Матвею пришлось взять на себя ответственность не только за себя, но и за младшую сестру Катюшу. Работал на двух работах после школы, а престижный химико-технический университет, в котором ему прочили большое будущее, променял на обычный ПТУ, лишь бы быстрее выучиться и начать нормально зарабатывать.

***

– В полицию пойдёшь? А то как-то слишком пиздецово звучит… В полумраке комнаты сверкнул огонёк зажигалки. Сибиряк запрыгнул на подоконник и выдохнул дым в открытое окно. Протянул пачку Лене. Те же самые, что курит Ассоль. Хотя сейчас эта язва – последнее, что могло её волновать. Берет одну сигарету и поджигает. – Ну и дрянь, как ты вообще такое куришь? – Ленок, ты от вопроса не виляй. Со мной не пройдёт, должна знать. Я же знаю, что ты любой твари сочувствуешь. А этого амбала по-другому не назовёшь. – Не знаю, он же был просто пьян. Может он протрезвеет и поймёт, что чуть… – Вы только посмотрите! Какое… – парень прикрыл рот, начиная говорить тише, – какое благородство. Это твоё "чуть" могло тебе жизни стоить. Плевать ты должна на судьбу этого бугая-алкоголика с высокой колокольни. – Я могу просто переехать, – дым обволакивает лёгкие и оседает на языке горькой слюной, которую Лена сквозь неприязнь сглатывает. Не опускаться же ей до уровня тех, кто плюёт на тротуарах. – Конечно. Давай. Потрать кучу денег на отдельную квартиру, перевозку вещей, обустройство, только потому что боишься, что эта гора мышц вернётся. Это ж проще, чем накатать заявление. – Я могу к тебе переехать. – Угу, а ещё ты можешь пойти нахер. Наступила тишина. Слышен был лишь шум редко проезжающих мимо машин. Парень нервно стучал ногой по батарее возле окна. Никогда нельзя было сказать, о чем он думает. Сибиряк всегда был похож либо на камень, либо на агрессивную маленькую собачку. – Хорошо, ты прав, – Лена тушит сигарету о внешнюю сторону подоконника и выбрасывает окурок в окно. – В том, что тебе стоит пойти нахер? – Хватит, ты понял. – Хорошо, но повтори ещё раз – Ох… Ты прав. Парень наклонил голову, жмурясь как довольный сытый кот. – Моё любимое словосочетание. А вообще, люди придумали пепельницу в 19 веке, грех такой полезной штукой не воспользоваться, – он достал со столика небольшое блюдце и потушил о него сигарету. Сибиряк достал из кармана штанов старый потрёпанный телефон. Зелёные глаза бегали по экрану. Снова секундное беспокойство на лице. – У Рыжика опять кошмары, – он быстро спрыгнул с подоконника и широкими шагами вышел из комнаты, за что соседи снизу явно его не поблагодарили бы. Лена обессиленно рухнула на широкий диван. В правом углу комнаты, у двери, стояло старое пианино. На крышке – куча разной мелочи, вроде детских игрушек из киндера, заросший пылью красный аттестат из музыкальной школы, и две фотографии. На одной – тринадцатилетний пухлый мальчик с зачесанными на бок белёсыми волосами, рядом с ним – болезненного вида женщина в длинной клетчатой юбке. На второй фотографии стояла девочка, почти что клон парня с первого снимка: те же светлые волосы, те же тёмно-зелёные глаза, с уважением и любовью смотрящие на Сибиряка, больше похожего на ходячего трупа с чёрными мешками под глазами. Возле окна стояло две гитары: одна акустическая, доставшаяся парню от отца, изрядно потрёпанная и старая; вторая – электрическая, он копил на неё год, лишь бы начать играть в группе. В том же углу стоял комбик. "Рыжиком" звался лучший друг Сибиряка, он же Коленька Старозовский. Знакомы они были ещё со школы, и черт его знает, как эта их дружба держалась на плаву уже 7 лет. Матвей по характеру был похуже язвы Ассоль: грубый, скупой на эмоции и даже жестокий. А Коля плакал каждый раз, когда родители обнаруживали у него в комнате бездомных котов, которых он таскал домой почти ежедневно, и выгоняли обратно на улицу. Однако же только Старозовский называл Сибиряка "Матюшей" и не боялся быть избитым. Дверь тихо отворилась. Парень кинул в Лену яблоко, сам уселся на кровать и принялся жевать. – А это мне зачем? – Я где-то читал, что яблоки удлинняют жизнь, а сигареты её укорачивают. Так что я просто поддерживаю баланс. Жуй давай. Немного подумав, девушка откусила. Кислое. Скулы неприятно свело. – Что там у Рыжика? – С чего ты вдруг интересуешься? – Он и мой друг тоже. Сибиряк откусил яблоко, глядя в одну точку не моргая. Сморщил нос. – Ему же с детства всякая хрень снится. Сейчас говорит, что ты гуляла по замерзшему озеру, в котором плавало куча голов младенцев. Сказала, что если один на тебя смотрит, то значит тебя ждут несчастья. А все головы обернулись на тебя разом. И снова тишина. Вязкая, холодная и тягучая. Словно болото. От одной только этой тишины вдоль позвоночника побежали мурашки. Нет, в мистику и вещие сны Лена не верила, ни в коем случае. От одной только картины залитого кровью озера, из которого то и дело выныривают распухшие от холодной воды маленькие лица становилось не по себе. Один неверных шаг – вот и сам ты в этом мертвенно холодном болоте, позволяешь густой крови растекаться по лёгким, по желудку, отравляя все своё нутро. Последние 10 лет Коля принимал сильное обезболивающее из-за мучащих его головных болей, что часто отражалось в его снах не самым лучшим образом. – Если снова будешь нести конспирологический бред, будто он – провидец, я разбужу твою сестру, чтобы тебя посадили за моё убийство, – сбоку раздалось недовольное фырканье. – Не очень-то и хотелось…

***

Время 4:12. Глаза наливались свинцом, тяжелели с каждой секундой. Лена уже пять минут бездумно пялилась на распахнутое окно в своей комнате. Как же хотелось спать. А ведь ей сегодня на работу. Немного помечтав о спокойном сне в кровати, двинулась дальше по улице, в сторону полицейского участка. По тротуару пробежало чёрное пятно и припало к ноге девушки. Большой чёрный кот с яркими голубыми глазами мурчал, будто трактор, обтираясь пушистой мордой о светлые форменные джинсы с работы. Лена присела на корточки и, поколебавшись, положила руку на мохнатый бок. Голова плохо соображала, хотелось лечь на ближайшую лавочку и не вставать с неё год. – Теперь штаны стирать. Сослужил ты мне службу… Может домой тебя забрать? И тебе не голодно, и мне не так страшно. Кот тут же ощетинился и отпрыгнул от девушки, перебегая ей дорогу. В приметы Лена никогда не верила, да и хуже, казалось, уже не будет. Сделала пару шагов вперёд. И тут же поняла, насколько ошиблась. Из-за угла ближайшего дома вышел мужчина. Даже в темноте ночи он казался неестественно чёрным, будто взяли фигурку человека и вырезали из фотографии, оставив пустоту. Лица его в такой тьме тоже не было видно. В свете луны блеснул нож, рот, проявившийся на чёрном лице бледным пятном, разошелся в широкой кривой улыбке. Списывать происходящее на галлюцинации от недосыпа уже не получалось. По телу разливался липкий ужас, сковывающий по рукам и ногам. В голове пульсировала одна мысль: "Бежать", но ноги будто вбили в землю гвоздями. Кровь отлила от лица. В глазах помутнело. Буквально из воздуха появился второй тёмный силуэт, одним ударом меча отсекающий руку неизвестному. В носу засвербело от смеси запаха озона и крови. На тротуаре появились чёрные капли, пожирающие свет вокруг себя. Последнее, что увидела девушка, прежде чем отключиться, была ебаная красная куртка.