по ту сторону изгороди

За деревянной, изрядно постаревшей изгородью рыжеет сочным персиковым боком краешек солнца. Под теплыми закатными лучами – щуплые плечи, мокрые после купания в речке, водоросли в которой, по словам взрослых, скоро начнут цвести. Мы все равно тихонько будем убегать по вечерам, чтобы с разбегу прыгнуть с мостков вниз, туда, где мягкие шелковистые водоросли, похожие на нитки, цепляют за ноги, упрашивая остаться в русалочьих глубинах, расслабиться и отдаться воде и песку. Но мы умные, нас не проведешь, поэтому мы пропускаем теплую мутную воду сквозь пальцы рук и выныриваем навстречу плеску и хохоту. Первое, чему учится каждый деревенский ребенок, желающий быть как все, так это способу остаться на воде. Когда при обходе деревни поутру острые локти тычут под ребра – нужно отвлечься от нового плеера Августа и ухмыльнуться мальчишке с исполосованными багровыми царапинами локтями и икрами так, чтобы он боязливо шмыгнул носом и засеменил прочь, словно схватившая веником по спине собака – поджимая уши и оборванный, выгоревший хвост. Своих не трогаем. Только тех, кто из соседней захудалой деревни, только тех, кто не местный, мелкий и грязный, только тех, кто таскает огурцы из огорода бабки Томы, маленькой старушки, у которой ни детей, ни мужа – лишь две беспородных кошки, с самыми пушистыми хвостами на свете. Второе, чему учится каждый деревенский ребенок, имеющий хоть немного совести – не вредить слабым. Им по двенадцать, у них авторитет лежит пятнами от черничного сока на потрепавшихся и кое-где порванных майках. У них жизнь – калейдоскоп с цветными стекляшками привезенный из Города, жестяная банка фруктовых леденцов оттуда же, луг с травой по грудь и мелкими яркими цветочками, на которые стараешься не наступать. Они смотрят мультики с DVD дисков и сбегают со скучных уроков. Каждую зиму здесь строятся крепости и баррикады из снежных бугристых шаров, происходят бои снежками и выходы на трещащий от морозов, крепкий январский лед. *** Вокруг – ленивая тишина, бабушки с сумками, полными рассады, и абсолютно не изменившаяся за четыре часа пути атмосфера медлительной сонливости. Вагон заполнен едва ли наполовину. Винс просыпается от охватившей липкой дремоты, трет болящие глаза и сильнее кутается в синюю толстовку с логотипом какой-то рок-группы. Электрички придумал либо круглый идиот, либо сумасшедший трудоголик, любящий с утра пораньше завалиться в огород и дергать сорняки. Пугающе, не правда ли? В окно которую минуту упрямо бьется большая черная муха, сожалеющая о собственном появлении на свет. Доверия она не вызывает никакого, так что молодой человек пересаживается на пару сидений назад, оказываясь рядом с какой-то старушкой. В ее руках – свежая газета, открытая на рубрике «Дачный десерт», под ногами – брезентовая клетчатая сумка, плотно закрытая на молнию. - Извините, - Винс окликает ее вполголоса, следя за показавшимися из-под платка куцыми, белесыми от седины бровями и носом-картошкой, - не подскажите когда Полесская? - Сейчас как раз будет, милый, - морщинистое лицо прищуривается, рассматривая выглядывающую из капюшона синюю челку, - мода новая, да? У меня вон тоже внучка в желтый жахнула, ходит как цыпленок, - женщина по-доброму смеется, качая головой и вновь принимаясь за чтение рецепта пирога из брюквы. Винс, услышав это, спешит к выходу. Невдалеке уже видна станция. Муха ударяется последний раз и заваливается на спину смертью храбрых, конвульсивно дергая лапками. Юноша не думает, что это лето пройдет как-то необычно, надолго задерживаясь в памяти и сознании. Все будет как и в городе – бесконечное сидение за ноутбуком, может быть редкие прогулки, помощь по дому. Несильный толчок и электричка замирает прямо перед станцией. На ней — спящий на лавке длинный мужчина. Он вытянул ноги, потому что если бы они стояли, как полагается, то колени оказались бы на уровне груди. Подошвы кед ударяются о бетонную плиту, составляющую основу этой самой станции Полесской, когда Винс спрыгивает с подножки вагона, пятки чуть побаливают, но это не страшно. В левой руке — серый рюкзак с несколькими звякнувшими значками, в правой — плоский широкий плеер. Он украдкой поглядывает на мужчину, перебрасывая лямку через плечо. Чуть опущенное вниз лицо, крупный ровный нос и скатившиеся на его кончик очки. Подбородок начисто выбрит, остались только торчащие щёточкой усы. Юноша щелкает кнопкой на плеере, переключая трек, и направляется к справочному окошку, из которого обычно выходят в свет билеты на последнюю электричку или шоколадные батончики. После непродолжительного обсуждения дальнейшей дороги с билетёршей, он следует к еле заметной тропинке, пролегающей сквозь травяной луг, но почти сразу уходящей в сторону липового леса. У бабушки в сенях чуть сыро и прохладно, а в комнатах — тепло, моторчиком мурчит на диване огромный серый кот, белые занавески с цветочками висят на окнах, по полу разложены ковры, чтобы крашеные доски не холодили ступни. На стенах — детские рисунки, которые мама отправляла ей давным-давно, когда Винс ещё жил в Польше. Сиреневые палочковые человечки за столом; красные палочковые человечки в голубом автомобиле с огромными круглыми фарами; кошка, похожая на рыже-белый комок с глазами и ушами-треугольниками. Обои на стенах коридора, ведущего в комнаты мимо кухни состарились и кое-где отошли от стен, торча желто-коричневыми уголками, вместо дверей — бязевые шторы, натянутые на веревку над входом. Бабушка улыбчиво целует в щеки, обнимает, щупает за худощавые бока, внимательно разглядывает, гладит по сожженным окрашиванием волосам, щебечет что-то о бледности кожи и загаре. Такая теплая, такая близкая, будто виделись только вчера, хотя последний раз Винс был здесь лет в пять, когда гулять можно было только с мамой за ручку, а купаться — только в металлической ванне с местами облупившейся эмалью, потому что на реке скользкое глинистое дно, так бабушка сказала. Опустошение чемодана и обустройство комнаты занимает около получаса, примерно столько же бабушка расспрашивает его на счет учебы и жизни в Польше. Наконец, вымотанный разговором Винс выскальзывает за дверь в сени, а уже оттуда на крыльцо, чтобы осмотреть небольшой двор с огородом. Здесь яблоня и вишня, что намного выше чем раньше, сплелись широкими ветвями, покосившийся сарай, которым давно не пользовались, ютится у забора, смежного с соседним двором, а над забором торчат две головы. Как только карие глаза останавливаются на них, то «шпионы» сразу же исчезают, слышится ругань и, кажется, недовольное кудахтанье. - Аккуратнее, дурак, чуть Чернушку не придавил, - из-за изгороди доносится недовольное бурчание, звонкий шлепок и слышатся быстрые удаляющиеся шаги. В широко распахнутых глазах Винса читаются лишь удивление и непонимание, он запоздало подбегает к забору, встает на валяющееся кверху дном ведро и заглядывает на другую строну. Там – ни души, лишь выстиранное белье раздувается парусом на веревке. Исчезли, будто и не было. *** - Видели? Мелкий? – Шульц чистит шлепки от лесной глины, даже не смотрит на них. Рядом с ним сидит Эдди, сосредоточенно царапает что-то на лавке – то ли звезду, то ли цветок, смахивающий на нарцисс, и внимательно слушает. - Видели. Городской он, - Марк чешет затылок, по которому недавно отхватил. Рядом мнется Бонни, свернувший ногу, пока прыгал с перекладины забора, - какой-то тормознутый правда. На вид лет шестнадцать, если по лицу, а так ростом маленький. Под яблоней в саду тень и полуденное солнце не печет макушку. Выходить из прохлады не хочется. Шульц кусает внутреннюю сторону щеки, раздумывает, надевает шлепанец и обращается уже к Эдди: - Сходим проверим? - Обязательно, но сначала на речку. Август ракушки ловит, надо отнести ему поесть. Пусть и начало лета, вода стала достаточно теплой, так что непривередливые купальщики вовсю пользовались предоставившейся возможностью. Август пусть и не являлся одним из них, но постоянно ходил ловить моллюсков. Из перламутровых он делал подвески, подсовывая друзьям в новогодние подарки. Их он дарил именно зимой, когда просто нырнуть и достать ракушки не удавалось из-за температуры под минус сорок. Как и ожидалось, юноша стоял по колено в воде с засученными рукавами легкой рубашки. Темно-зеленая панама потемнела – кажется, она угодила в воду, снесенная с затылка ветром. На берегу уместилась кучка поблескивающих в солнечных лучах раковин – были среди них и принадлежащие раньше улиткам. Заметив появление товарищей, Август распрямился, улыбаясь, и поскорее вышел из воды. Ноги сразу же облепились горячим песком, а в руки втиснулась булка, заботливо принесенная Эдди. Панаму пришлось снять и повесить на первый попавшийся куст, чтобы видеть всех четверых. - Много наловил, - Бонни заинтересованно наклонил голову вбок, разглядывая речные сокровища. - Увлекся, - в ответ лишь пожимание плечами. Улов сегодня и правда выдался многочисленным. - А у нас в селе городской, представляешь? С утра приехал. Пойдешь смотреть? – Марк крутит меж пальцев тонкий стебелек сорванного по пути лютика. - Пойду, - Авгу кивает, доедая остатки булки, и отряхивает руки друг о друга. В ответ на удивленные взгляды, бегающие от юноши к ракушкам он просто отвечает, - тут все старые, они мне не нравятся. Бабки курам заберут. И чего стоим?