по ту сторону изгороди

о тебе мне напомнит летний вечер,

теплый,

беззаботный,

легкий ветер.

о тебе мне напомнит наша песня.

пообещай мне остаться,

только честно.

`31 марта, escapism.

Пузатый квадратный фотоаппарат по-птичьи щёлкает клестом, слизывая упавшую на шульцеву макушку слезу закатного солнца. Закаты — это их собственное время года, не требующее определенного месяца и числа. Они стабильнее поставок в магазине, куда Бонни спускает все деньги на открытки с мостами и банановую жвачку, которую привозят только летом. Он любит мосты, но боится высоты, темноты и глубины до чёртиков. Из фотоаппарата скромно выпархивает сахарный прямоугольник с тускловатым созвездием, украденным у малой медведицы. Получилось забрать только половину, поэтому звёздно-родинковая трапеция встревоженно замерла на щеке Шульца. Хёни с закрытыми глазами может начертить её в натуральную величину, он выучил по хлопково-персиковым, чуть обветренным щекам всю астрономию и получил нобелевскую премию за обнаружение нового Сириуса. Юноша с — на первый взгляд — наивными и круглыми оленьими глазами чуть постукивает себя по горлу ладошкой, ощущая застрявшую вишневую косточку в гортани и досадливо жмурясь. Шульц же, лишь молча смотрит, потом откручивает красную крышку от бутылки с ключевой водой и говорит: — У тебя на шее звёзды. Ты сейчас стучишь, а они осыпаются и в тёплую пыль. Хочу собрать. — Я у тебя всегда со звёздами. Косточка проваливается, заливается ледяной и чистой, и больше о ней никто не вспоминает. Хёни разрешает шульцу приблизиться и осторожно коснуться губами под челюстью, а потом на ключице — звёздная пыль пахнет клевером и ванилью, а на губах чуть горчит песчаным видением и сухой речной водой. Шульц приваливается к нему, прячет лицо и они сидят неподвижно. У Хёни под лопатками скребутся ангельские молодые крылья, похожие на два южных креста, и навязчивое желание поймать тихое дыхание в объектив, но он держится, потому что это не так важно как расслабленное сопение под ухом. Вишня теперь остаётся нетронутой до момента, пока не приходит Лими — сама как вишня, с кислинкой и тонкими руками, при этом крепкая до невозможности. Она утаскивает кровоточащие ягоды, как будто так и нужно и уходит вязять Августу узелки на амулетах. Узелки — это сложно, надо тянуть, а режет пальцы, но Лимиан умеет делать прочно и вечно, до сих пор ни единого пореза от нитки. Над головами — самая счастливая на свете плакучая ива. Она оправдывается только по вечерам, когда ей читают стихи, и во время бубнящего дождя. У Августа под боком сидит Чярли. У Чярли по всей вязаной жилетке сидят маленкие хвостатые, с лоснящимися белым и черным шёлком спинками, крысы. Коготки бродят по петлям пряжи, цепляясь и распушая её до ниточек. Лиловая жилетка чуть грустит, но её оккупанты счастливы до писклого шуршания. Сколько их — неизвестно, но точно меньше двух тысяч душ. У Чярли ноют зубы и он весь день пьёт холодный ромашковый чай, надеясь что боль хоть немного приглушится и устыдится своей бестактности. Лимиан падает рядом с ним, одна из крыс тотчас перебегает, прячется в похожих на винную тучу волосах. Хвостатая дама тёплая и чистая, чярли не любит, когда его дети не в порядке. Но всё же он любит их самих и Лими. Причём Лими даже чуть больше. Август уходит за незабудкой, чтобы вложить её в одолженный справочник по астрономии в качестве благодарности, и пока его нет Лими мимолетно шепчет легкий поцелуй Чярли в губы, потому что Август — это чистая душа, возвышенная из-за собственной лёгкости и воздушности, он не любит даже ненарочного показушничества и глазастой публики, потому что сумасшедше смущается, но когда он приседает и окончательно скрывается в сочной молодой траве, выискивая подходящий цветок, Лимиан вишнево целует в уголки губ, в подобородок, в скулу. От неё пахнет кислой ягодой, кусковым новым мылом и речным песком. Чярли, зажатый в тисках брекетов — один из злых городских подарков — фыркает на осевший у ресниц Лимиан парашутик с каким-то семечком, прогоняет и прикрывает раннее окуппированное место мягким касанием, захватывая его к себе в плен на пожизненное заточение. Лими, зажатая в тисках тёплых ладоней — один из добрых деревенских подарков — улыбается, на щеках прорастают маки и пионы, один за другим начисто сцеловываемые. В траве тихо, но скоро зажурчат сонные сверчки. Они так и не сходили к городскому, но с вероятностью девяносто девять божьих коровок из ста одной — одна на случай головной боли и одна на случай боли душевной — пересекутся с ним ближе к вечеру, когда бабушки пойдут за родниковой водой и свежими сплетнями. Почему-то Эдди знал, что он будет там. Локти чесались от безделия, лопатки щекотали прошлогодние колоски не имеющие даже названия — всегда просто трава. Рядом кто-то шуршал страницами и громко, но нечётко шептал чужие стихи, околдовывая ранневечерний луг и подпитываясь рифмой как плеер свежей батарейкой. Шаги остановились, Август сел на корточки, обхватывая кое-где распустившиеся маленькими васильково-одуванчиковыми пятнышками колени, и аккуратно снял с воротника Эдди буро-песочного кузнечика. Прыгун тут же жалобно задёргался меж пальцев, норовя упасть куда угодно, но никак не в прозрачно-розовую ладошку. Август отвел руку в сторону, позволяя кузнечику перепрыгнуть на лист осоки и повернулся к Эдди, ловя расслабленный взгляд на ссадине под коленкой. Возлюбленный лишь поворочался, не желая вставать лишний раз, и вытянул откуда-то из под затылка теплый листик подорожника, капнул на него из жестяной кружки, в которую они сложили старые французские монеты с носатым правителем, найденные в иле — Август Забрал их с условием залить речной водой, чтобы монеты не потускнели от стресса и смущения. Листик прилепился прямо на кровоточащую трещинку. — Вообще не смотришь куда ползешь. В пальцах Эдди змеится тонкий проводок, распутывается и кусает плеер. Август роняется рядом, лишь улыбаясь в ответ и перехватывая один из наушников. Небо всё ещё смущается, прощаясь с солнцем, а они беспардонно подсматривают, с одной стороны слыша трещание в кустиках земляники, а с другой давно заученные наизусть строки, помогающие дышать и смаргивать облака с ресниц. От выцветшей до лиловых пятен футболки Эдди тянет запахом сырой земли и свежего хлеба. Август тянется к нему, зарывается лицом в сиреневые разводы и сплетается в единый комок. Между ними расплываются грани, когда они так близко и так перепутанно лежат в высокой поющей о глубоких подземельях и отшельничающих драконах траве. *** Вода ледяная, по щекам к вискам ползут озорные мурашки, заставляющие морщиться. Руки все мокрые и горят, будто попали не под струю природного родника в рамочке, а окунулись в жерло везувия. Рядом, где-то наискось, парень с голосом недовольного лектора обсуждает с жителями деревни основные проблемы человечества — хилую рассаду и виды натуральной прикормки для редьки. Костяшки свело легкой судорогой и Винс трясет ими, прежде чем достать переполненный широкий бидон с плотной резиновой крышкой из-под потока. Удивлённо булькнув, сосуд устанавливается на одну из ощерившихся редкими занозами лавок. С противоположной скамейки тут же отлепляются отсохшей наклейкой какие-то подростки и идут прямо к синеволосому. — Привет, пидор, я Лоун, — рука с перемазанными чем-то буро-зеленым пальцами оказывается прямо передо носом у Винса. На грани сознания хочется оторвать палец и запихать ему в горло, но мышцы на руках гудят из-за лопаты, с которой он прообнимался на огороде подня. Заметив, что рукопожатия не следует, Лоунер хмыкает, засовывая руку в карман грязно-рыжих, похожих на перемазанный ржавчиной мешок, спортивок. — Это Перси, — Винс чуть наклоняет голову вбок, замечая долговязого плешивого мальчика. На вид он бы не дал ему и двенадцати, если бы не рост под сто восемьдесят. У родника слышятся шуршашие шаги и ломающиеся ветки. Сквозь кусты просачиваются трое — один очень зубастый и растрепанный, держащий на себе целый зоопарк; второй — его лицо кажется знакомым — с высоким лбом и густыми волосами, напоминающими горький шоколад, и девица с вздернутым носом. Она приветственно ктвает как старому знакомому, хотя не знает даже имени смертно уставшего за сегодняшний день Винса, и усаживается по правую руку, громко дыша. — Привет, клоун, как поживает твоя плаксивая душа? — из куста выступает коротко стриженый юноша. Первое впечатление — стена из красного кирпича и крупная наждачка, сточет в один взгляд и не заметишь. Парень в ржавых брюках ощетинивается, отступает и выдавливает кривой оскал. Заборный юноша — подступает к нему, запляет подбородок и открыто улыбается. В глазах пляшут огоньки отвращения. — Куда же ты, милый? А как же наша любовь навеки, — челюсть хрустит как сосновая шишка в пальцах, у Лоунера дёргается кончик носа. — Поболтаем? — Я наговорился сегодня. Могу идти? — Грустно конечно... — Марк хлопает его по челюсти, отпуская и отворачивается. — Но потом мы позже поиграем, няша. Да, шульц? — в ответ кивок, а у Лоунера дёргается кадык. Шульц примеривает на него окурок, но тушит всё же о пересыпанную пыльной землёй землю. — Сдрисни, свинья. Парочка испаряется за секунду, Винса тошнит из-за призрачной грязной руки. — Ну, а теперь познакомимся как порядочные люди.