Принц-консорт

Нога болит беспощадно. Так, что и стоять не могу. Алька притаскивает мне трость с набалдашником в виде головы оскалившегося лютоволка, из железа. Все знают, что Петтир — маг огня, дерево спалит к чертям. Зовут меня два ублюдка. На ужин. Знаю я, зачем зовут. И Алька знает. Вот уж умная девка, уши и глаза у нее везде и всюду. Ворон с Лайошом не скрываясь живут в одной спальне и разговоры ведут при слугах. Весь замок в курсе, зачем оставили Принца-консорта. Меня, значит. Сутки прошли с последнего их визита, а меня заботит только моя Майя. Санса. Вот еще что — не спалиться. Нельзя, чтобы догадались, что я пришелец. Думаю, тогда быстро пустят в расход. А мне нельзя. А как не найду свою девочку после смерти? Тело свое новое не чувствую, не понимаю и каждый раз удивляюсь чужим пальцам, чужому голосу, чужой манере речи. Речь… я даже думаю, как этот Петтир. Перескакиваю на родной язык только для брани… брань… для мата. Матерюсь я на русском. Мысленно. И все равно, обтекаемые, непривычные мне формы берут верх даже во время внутреннего диалога. И вот это злит и бесит. Одевает меня Алька как на праздник. Все в цветах Севера. Память хозяина тела подсказывает мне, что раньше не хотели рядить Петтира в белое да голубое. Чужак, так и не освоившийся за год жизни здесь. А теперь… теперь, после того, как я спалил отряд мечников, еще и с десницей схлестнулся с принцессой на руках, — герой сопротивления. Схоронился, сделал вид Север, что покорился. Ждут весны. Весной бежать с Майей… с Сансой на руках, на Восток, к кочевникам. А там видно будет… Главное дожить до весны. Всем дожить. И мне, и девочке моей, и сопротивлению. В зеркале настоящий красавец. Старше, чем я настоящий. Статный. Высокий. Тонкий. С чистой, бархатной, смуглой кожей, хитрыми темными глазами и каштановыми вьющимися волосами. Иду по замку, знакомой-незнакомой дорогой к бывшим покоям Регины. Теперь там новые хозяева Севера. Ужин. С продолжением. Доводилось мне попадать в руки подобных ублюдков. Не справился со мной собутыльник матери и в следующий раз захватил с собой приятеля. Мучили они меня вдвоем несколько часов. Второй раз я им не дался. Одного пырнул ножом, во второго зарядил табуреткой. На шум сбежались соседи. Хорошо, дверь в наш с матерью гадюшник не запиралась никогда. Сейчас мне нельзя сопротивляться. Алька сказала, что нужно тянуть время. Дала кулон-тайник, в котором спрятана пара капель зелья. “Чтобы они думали, что вам нравится. И чтобы вам было не больно,” — проговорила и даже не покраснела. А я вот взгляд отвел. Я, собственно… и не было у меня никогда ничего по доброй воле… Двери покоев распахивают стражники. В груди возится беспокойство, и только свет мыслей о моей драгоценной сестренке греет и питает пламя, что живет внутри. Светло. Стол накрыт. Ворон у камина с бокалом вина, Лайош в кресле на другом конце комнаты. — Наш храбрец, — салютует бокалом, смотрит своими страшными глазами без радужек и зрачков. Зрячий слепец. Десница прожигает взглядом. Я кожей чувствую его враждебность. Неважно! Важно — тянуть время. Чтобы им было интересно играть. Сажусь за стол без приглашения. Вытягиваю поврежденную ногу так, чтоб не испытывать боли. Не скрываясь морщусь, пока устраиваюсь. — Угощайся, — проходит мимо меня, мазнув когтями по плечу. — Спасибо, Темный повелитель, я уже сыт твоей милостью, — указываю на свою щиколотку. И опять… я же не то хотел сказать. На русском это звучало: “кусок в горло не лезет”. Чувствую, как меня ведет, качает. Все еще слабость накатывает тяжелыми волнами, пытаясь утянуть меня в море небытия. — Ты меня расстроил, — он садится напротив, светит своими бельмами вместо глаз, — слабоваты нынешние маги огня. Самое хорошее в дурноте и в подкатывающем обмороке — безразличие. Мне откровенно насрать и на Кощея, и на белобрысую суку. Так плохо, что и не дергаюсь. — Он все еще не до конца пришел в себя, — доносится голос Лайоша. — Вижу, — Ворон тянется ко мне, упирается пальцами в грудь, и меня прошивает холод и боль. Словно глаза раскрылись. Мир стал четче, туман в мозгах растворился, даже нога перестала ныть. Встряхиваю головой. Жаль, я бы хотел и дальше ничего не чувствовать. — Лучше? — участливость в голосе не вяжется с его страшным обликом. — Лучше, — сам пристально наблюдаю за тем, как белобрысая сука поднимается из кресла и мягко, крадучись, приближается. — Боишься, принц? — все еще это треклятое участие, которое только подчеркивает хищный кощеев оскал. Лайош оказывается за спинкой моего стула. Мгновение, и пальцы вцепляются в шею, сжимают и фиксируют, заставляя замереть. Белые волосы ссыпаются мне на плечо. Он впивается в меня синими нечеловеческими глазами, почти задевая кончиком носа мою скулу. Говорит с улыбкой: — Что вы хотите сегодня, мой Темный господин? Я могу напугать его еще больше. Сглатываю. Закрываю глаза. Хотя мой огонь беснуется в груди. Я не хочу! Не хочу! Ненавижу… Белобрысого отбрасывает от меня горячей волной моей силы. Не справился я с ней. Не удержал. — Смотрю, ты плохо запоминаешь мою науку, — Ворон доволен, несмотря на то, что говорит. Движение его пальцев, и меня вздергивает со стула. Зависаю в воздухе на вытянутых руках, будто подвешенный за них. Лайош опять рядом, вижу, что его ладонь покрылась пузырями ожогов. Хорошо. Меня это веселит. И как не могу сдержать свой огонь, так не могу сдержать и свой смех. Пощечина заставляет захлебнуться и замолчать. В отличие от Ворона, который явно наслаждается, Лайош зол, и мне достается еще пара ударов. Чувствую вкус крови во рту. Сплевываю, метя в него, и все равно улыбаюсь. Сука белобрысая, я тебе шкуру еще не раз попорчу. Он замахивается для нового удара, уже более серьезного… — Хватит! — это не крик. Это шорох и скрип. Мороз пробегает по коже. Лайош отступает, так и не ударив, чуть не кланяясь Ворону. А он подходит почти вплотную, цепляет когтями ворот рубашки, срезает пуговицы с кафтана, распарывает ткань рубахи, оголяя мои грудь и живот. Холодно. И совсем не весело. Злой задор умирает от прикосновений черных когтей, под взглядом молочно-белых, пустых глаз. Не сдерживаю судорожного вздоха. — Уже не так смешно? — склоняет голову к плечу. — Темный господин хотел представления, чем же он теперь не доволен? — заставляю смотреть в серо-черное лицо Ворона. Жуть. Он не отвечает. Продолжает скользить когтями по голой коже, иногда оставляя тонкие, глубокие порезы, медленно истекающие кровью, как будто бритвой полосует. Больно. И холодно. Наконец, ловит в ладонь кулон, что дала мне Алька. — Что это? — спрашивает не меня, оглядывается на Лайоша, который вернулся на свое прежнее место. Я понял, белобрысая сука — цепной пес, шавка. Ну, тогда держись. — Яд? — отвечает десница, занятый своей обожженной ладонью. — Возбуждающее и обезболивающее, — вмешиваюсь в разговор. Спину уже тянет, руки затекли, порезы, оставленные Вороном, саднят. Ворон поворачивается ко мне, вскидывает удивленно брови, хмыкает. И, не произнося ни слова, силой заливает мне в рот несколько капель из кулона, тут же брезгливо отбрасывает пустую стекляшку на пол. Еще одно движение, и шнурок с ширинки вспорот. Холод проникает и обволакивает. А тело дрожит от прикосновений. Я не хочу, но меня окатывает волной липкого, вязкого возбуждения. Дыхание сбивается, стон против воли срывается с губ. Ловлю себя на том, что сам толкаюсь в твердый, обжигающий холодом кулак. — И правда, — говорит Ворон, разглядывая свою руку на моем члене. Прижимает меня к себе, вгрызается в шею. Боль не отрезвляет, наоборот, еще больше затягивает в чуждое, насильственное желание. Еще одна метка-укус появляется на ключице. Слышу хныканье и запоздало узнаю свой голос. Я заперт в этом теле, заперт в унизительном мороке. Могу только наблюдать со стороны как зритель. Но представление мне не нравится. Вот это стонущее и выгибающиеся животное — не я и не может быть мной. Никак не может. Не могу я просить, выворачиваясь на вытянутых руках: — Темный господин, прошу тебя… — Что ты просишь? — смеется Ворон. Ему-то как раз все по нраву. Белесые глаза блестят, губы влажные, длинный язык то и дело облизывает их. Я с ужасом думаю о поцелуе, а треклятый рот, подчиненный зельем, выговаривает: — Поцелуй, повелитель. — Поцелуй, — тянет довольно, — его нужно заслужить. Щелчок пальцев, и падаю на пол. Руки затекли так, что и пошевелить ими не могу. Качает из стороны в сторону. Вижу перед собой только полы плаща и сапоги с острыми, загнутыми носами. — Ты оскорбил моего десницу, вымаливай у него прощение. Нет! Эту суку белобрысую буду бить и жечь, пока хватит сил! Но тело больше мне не подчиняется, оно пытается встать, брести к Лайошу, который развалился в кресле, широко расставив ноги. Толчок в спину, оказываюсь вновь на коленях, сзади голос Ворона: — Ползком. И моли его о пощади. Эта ночь будет для тебя долгой, мальчик Петтир. И ползу. Против воли, загибаясь от брезгливости к себе и происходящему, послушно переставляю дрожащие руки и колени. Могу только злобно шипеть, глядя в синие глаза: — Ненавижу, — и эта маленькая, бесполезная победа над мороком зелья дает силы. Остервенело хриплю. — Ненавижу! Ненавижу вас всех! И пламя в груди вновь расцветает, сжигая все, что околдовывает меня. У самых ног Лайоша окончательно прихожу в себя. Замираю. Он нетерпеливо хватает за волосы, тянет к себе, расстегивая штаны. Нет! Рвусь прочь, крепко сцепляя зубы. Все, что попадет сегодня в мой рот, там и останется. Лайош бьет наотмашь по лицу, тянет выше, поднимаясь на ноги сам и подтаскивая за волосы меня. Шипит в лицо: — Дрянное зелье тебе дали. Будешь сопротивляться, ночь станет для тебя бесконечной. Чувствую, как сзади прижимается Ворон, цепко хватается за горло, придушивая, заставляя меня сдаться. А я не хочу! Не могу! Вспыхиваю огнем. Настоящим пламенем, таким, что комната утопает в свете. Десница моментально отпускает, а вот Ворон продолжает держать за глотку и шепчет на ухо: — Это все детские забавы, Петтир. Сдавайся добровольно и, может быть, я буду к тебе милостив. Злость взрывается во мне сверхновой. Комната покрывается белым пеплом, скатерть вспыхивает вместе с пологом постели, стол и столбики балдахина медленно тлеют черным. — Силен, подлец, — смеется Ворон. — Определись, Темный повелитель, силен я или слаб, — не знаю зачем это говорю. — Глуп! Он бьет в меня тьмой, и я проваливаюсь куда-то в черноту… Открываю глаза от грубого толчка в бок. Белобрысая сука светит злыми синими глазами и пинает еще раз: — Вставай, бес. Медленно поднимаюсь. Нога болит невыносимо. Тело ноет. Стою с трудом. Ворона нет, в окнах светит блеклое солнце. Спальня как после пожара. И мне становится тепло. Это я. Это после меня. Лайош пихает в спину. — Пошел вон! Идти без трости не могу. Она валяется под столом. Глаза лютоволка почернели, а клыки стали отливать бордовым. Лайош продолжает меня толкать к двери, не скупясь на ругательства. Выхожу в коридор и понимаю, что мой путь до собственных покоев будет длинным. По дороге встречается слишком много слуг, стражников. Замок слышал, что происходило ночью, замок боялся, замок вышел посмотреть на меня десятками пар глаз. Бреду, хотя хотел бы идти вздернув подбородок и выпрямив спину. Действительно, ночь для меня теперь будет бесконечной. А рассвет я увижу только в восточных землях.

~oOo~

О том, как Принц-консорт покинул покои Темного повелителя и десницы говорили еще долго. Огоньки шепотков бесстрашно прокрадывались из покоев в покои, в кухню и комнатушки, за пределы замка в богатые дома и гнилые лачуги: — Истерзанный Петтир, весь покрытый укусами и порезами, с разбитыми губами и синяками на щеках, брел в свои комнаты, опираясь на трость, а проклятый Лайош чернее тучи шел за ним. Когда заглянули в спальню Темного повелителя, увидели, что все там сгорело. — Так, выходит, отстоял себя Принц-консорт? И как они его не убили! — Уж как у них там было, никто не знает. Но говорят, что Ворон в тот день помиловал нескольких лордов, а вот десница его наоборот лютовал еще неделю. Еще говорят, что десница левую руку прятал. Будто ожог у него там. — Петтир вон каким оказался. А все думали, что он ряженый. — Ну, так не могла наша Королева себе пустую куклу выбрать. Он, и дочь свою спасая, спалил лучший отряд мечников, и десницу не побоялся. — Убьют они его. Натешатся и убьют. — Кто знает… пока Петтир рядом, нашей принцессе ничего не грозит…