My "the worst" wish

      Восстанавливать утраченное время довольно тяжело, особенно если ты не видел человека бесчисленное количество часов, дней, хотя посчитать их все же можно, но по меркам нормальных людей — время между расставанием и встречей излишне огромное. Так и Чану восстановить свое душевное спокойствие после встречи с братом и единственным любимым человеком было довольно тяжело. Скорее даже невыносимо, потому что в памяти освежились те самые моменты, когда на собственных руках он держал их тела, не способный сделать ровным счетом ничего. Феликсу, конечно, пришлось поработать над этим, пока его старший брат в лице Минхо изо всех сил старался избавиться от болезненных воспоминаний о восстании и скором расставании. И ведь они смогли преодолеть практически все барьеры, которые возникли в душе Чана за почти двадцать сотен лет своей жизни. Он снова начал улыбаться, снова смеялся над шутками Ликса, над их шутливыми спорами с Минхо — и в сердце покой снова взял верх над вечной болью от утраты и одиночества. Последствия проклятья как-то совсем позабылись, пока однажды память Феликса не дала сбой. Он не узнал Чана, когда тот снова пришел в их кофейню, как он делал это постоянно на протяжении последнего месяца с их первой встречи.       Минхо никогда не жаловался на пробелы в памяти после расставаний с своим любимым человеком, который даже после своеобразного перерождения сына старейшины не перестал занимать в его сердце и душе первостепенное место, выталкивая все остальное, что только там находится. Он даже немного удивился, когда в собственных мыслях впервые зарекнулся о том, что для него как будто и не было всех этих лет, как будто он не умер тогда в храме собственного города. И Чан, несмотря на всю прошлую боль, был во многом с ним согласен — стоило ему только снова увидеть эту прекрасную улыбку, увидеть, как глаза любимого светятся счастьем рядом с ним, время, проведенное в полном одиночестве стало для него просто «прошлым», о котором он так спешно позабыл. Однако провал в памяти Ликса пошатнул его веру в то, что все наладилось, да и на Минхо это тоже сказалось. У него появился страх также однажды не узнать Чана, причинить ему этим такую боль, с которой тот уже попросту справиться не сможет. После этого та ослепляющая радость и безмятежность исчезла из их отношений, породила желание найти способ снять это проклятье с плеч старшего, ведь продолжать так жить нельзя, даже Феликс прекрасно это понимал, посчитав, что допустить нечто подобное с его временной потерей памяти просто недопустимо.       Искать информацию, благодаря интернету, свободному доступу к различным библиотекам, было в разы проще, нежели чем в его далеком прошлом, когда что-то можно было найти только с уст твоих знакомых или их знакомых. Чан, не жалея себя, сутками мог сидеть над книгами, пытаясь найти хоть что-то, хоть тоненькую ниточку, которая могла бы привести его к тому существу. Но у него ничего не выходило, пускай желания, стремлений было чересчур много, однако этого было недостаточно, видимо, думал каждый вечер Чан, слыша на кухне собственной квартиры, как шумит масло на сковородке, как Минхо ругается на него, стоило только капле попасть на его гладкую и слишком чувствительную кожу. Слыша тихое шипение его любимого, на губах сама по себе появляется легкая улыбка, пускай и смешанная с ужасной тоской и грустью от собственного бессилия. Возможно, не будь рядом с ним сейчас Хо, то навряд ли ему вообще хватило бы сил не опускать руки, как это случилось тогда, после его смерти. Чан приподнимается с постели и, шаркая тапочками по полу, приближается к кухне, где крутится, словно волчок, парень, похоже совершенно позабывший, что он не один.       — Не споткнись только, бегаешь так, как будто тебя торопят куда-то…       Голос у старшего был таким уставшим, что Минхо просто никак не мог смириться с мыслью, что перед ним стоит далеко не двадцатипятилетний мужчина. Говорить вот так, выглядеть как будто глаза не смыкал несколько недель подряд мог только Чан, тот, кто прожил на земле слишком долго, растратив любое желание находиться среди живых. И никто не мог его осуждать за это, потому что когда ты живешь изо дня в день, ничего не меняя, когда каждый прохожий забывает о тебе, стоит только отвернуться, когда твое сердце бьется только потому, что так продиктовано проклятьем, а не потому что организму это нужно — никто не будет в силах вытерпеть подобное, даже такой сильный человек, как Чан. Он подходит аккуратно к застывшему в собственных мыслях младшему, Минхо постоянно так делал, рисуя у себя в голове картинки их возможного совместного прошлого, если бы его жизнь не оборвалась так рано.       — Ты второй день не ешь нормально, а у меня появилась возможность наконец о тебе позаботиться. Вот и тороплюсь, а то умрешь с голоду еще.       — Я пробовал, не получилось, так что можешь не переживать, не умру.       — Что?       Ну конечно. Минхо совсем не думал об этом, не думал о том, что его любимый мог когда-то задуматься о том, чтобы распрощаться с жизнью, да что уж просто думал — пытался бы. И от этой мысли стало так горько, что сдержать собственные слезы не получается, что немного пугает виновника всего этого, ведь за столько лет жизни он совсем забыл, что такое контроль слов. Он мог высказать кому угодно, что угодно, никто этого и не вспомнит даже, а с Минхо так нельзя было, тот и так переживал из-за длительного одиночества старшего, а он еще посмел сказать нечто подобное. Чан тяжело вздыхает, прося шепотом прощения, что сделал больно ему, а после тянется к подрагивающему младшему, чтобы обнять, скрыть его от этой суровой реальности, которая причина Чану слишком много боли. Они бы и стояли так, в объятиях друг друга, чувствуя, как тепло от испытываемых чувств растекается по венам, заставляя чувствовать то самое счастье, но у скворчащей сковородки были совершенно другие планы на этих двоих.       С того дня они приняли решение никогда не расставаться, постараться хотя бы в этой жизни провести время как можно дольше вместе, чтобы после у Чана было намного больше совместных воспоминаний, которые будут преследовать его и дальше. Надежда на снятие проклятья начала таять медленно с тех пор, как все попытки отыскать хоть что-то не увенчались успехом. Феликс единственный, кто не утратил былого азарта, чтобы найти хоть что-то, пока однажды ночью его не прошибло от очередного кошмара о том самом дне, когда Чан нашел существо в лесу. Тогда оно приняло облик его любимого погибшего младшего брата, чтобы сознание человека само доверилось ему без на то желания самого Чана. Пускай он и не был участником тех событий, но почему-то это воспоминание так глубоко засело у него в голове, что отбиться от него у Ликса все никак не получалось, пока его не накрыло пониманием. Это он обрек своего первого брата на страдания, это из-за него он никак не мог избавиться от собственного проклятья, путешествуя каждый день, смотря как эпохи сменяют друг друга. Никогда еще в душе младшего не было такой боли, от которой скрыться никуда не получалось, пока в собственной голове не возник план по спасению Чана.       Он, конечно же, ничего не рассказал ни Минхо, ни Чану, у которых в глазах с каждой прожитой вместе неделей появлялось отчаяние, что, возможно, их счастью скоро придет конец. Их любовь может снова прерваться без на то их ведома, без их желания на это. Тяжелее всего было Чану, который никак уж не хотел мириться с мыслью, что он снова потеряет своего любимого, снова будет сидеть над чужой могилой, проливать слезы, чувствовать, как в его груди все больше будет становиться дыра, образовавшаяся после смерти матери очень давно. Однажды утром он проснулся, привычно прижимаясь холодным носом к чужой обнаженной спине, с мыслью, что для них обоих могло бы быть лучше, все закончить сейчас. Со временем память Минхо сотрет Чана из его воспоминаний, как это было со всеми, но зато он сможет прожить достойную жизнь, не боясь оставить его здесь совершенно одного снова.       «Моя собственная жизнь никогда не была ценной, она потеряла ее, как только я отдал ее, пытаясь выполнить свое эгоистичное желание спасти собственную маму. Так почему я должен заставлять его терпеть боль, почему я снова поступаю, как эгоист, удерживая его рядом с собой, хотя это приносит ему только боль?»       «Потому что плата за собственное счастье, хен — это время и твое умение ждать».       В то самое утро его кошмар закончился, его бессмертная жизнь остановилась, позволив ему дожить последнее столетие так, как хотелось бы ему самому. Феликс смог справиться, смог подарить свой последний подарок любимому старшему брату, который заслужил почувствовать какого это не бояться остаться в полном одиночестве снова, какого это просыпаться с легким сердцем, потому что его больше не обременяет то проклятье, которое Ликс сам наложил на него. Последние слова младшего пронеслись в голове Чана, став его последней волей, которую тот просто обязан был исполнить. И он шел по своему пути, ведомый каким-то старым обещанием не опускать никогда руки, быть счастливым, оберегать Минхо и подарить ему столько любви, сколько могло только поместиться внутри сердца Чана.       Феликс исчез, любое упоминание о нем тоже исчезло. Но такова плата, и он был готов все отдать, чтобы мучения его Чана, его брата закончились.

***

      Минхо ненавидел утро, терпеть просто не мог подниматься из теплой постели, из теплых объятий своего без пяти минут мужа, однако выбора у него все равно не было, потому что готовиться к торжеству ему все же надо было. И вообще, какой приличный жених видит собственную «невесту» до поездки для закрепления отношений. После того, как груз с души Чана исчез, что означало конец проклятью, тот решил, что самое время сменить обстановку, ведь обоим стало слишком тяжело находиться в родном Сеуле, как будто чего-то или кого-то рядом не хватало, однако разобраться с этим они так и не смогли, как бы не пытались. Поэтому они решили переехать куда-то подальше, начать новую жизнь, и их план по становлению обычной счастливой парой увенчался успехом. Об этом свидетельствовал просторный двухэтажный домик на берегу моря, солидная работа у обоих, а самое главное — в их доме всегда царила такая комфортная атмосфера, что дышать после тяжелого рабочего дня всегда становилось легче. Особенно, когда Минхо утопал в объятиях своего любимого, получая дозу нежностей перед ужином.       О свадьбе они задумались как-то слишком спонтанно, посчитав, что в их жизни только колец на пальцах не хватает для полного счастья. И Чан отказывать себе, да и Хо тоже, не стал, устроив небольшое празднество на двоих — друзей у них особо не было, привыкли они слишком к тихому семейному одиночеству — купил кольца, украсил уличную беседку, которую самолично построил около года назад, спустя где-то месяц после покупки участка и дома. Минхо, конечно, возмущался долго, посчитав, что он почти ничего не сделал, но его быстро заткнули и отправили с красными щеками спать, ведь тот разговор состоялся поздно вечером, а потом на утро на работу им, между прочим. И он был бы не собой, если бы кое-что не выдумал на первую брачную ночь, к которой он чуть ли не за неделю начал готовиться, стараясь, чтобы все, что он нашел выглядело идеально, что на нем, что в их общей спальне, украшением которой он займется чуть позже, когда отправит любимого мужа в магазин, мол докупить бутылочку вина.       — Ну и куда ты убежал с утра пораньше… Сегодня же суббота, котенок…       — Мог и бы и поспать, а я всегда так встаю, нечего ко мне прикапываться. И вообще — оденься!       Чан тихо смеется, когда спереди ему не сильно прилетает полотенцем. Он подкрался к младшему со спины минуту назад, подумав, что приятнее, чем постоять в объятиях будущего мужа для Минхо ничего не будет, да и самому ему нужно было восполнит недостаток тепла, которое исчезло после быстрого ретирования этого ворчливого кота из их спальни. Чан оставляет поцелуй на обнаженных плечах Минхо, чувствуя, как в его руках чужое тело немного напрягается, а взгляд в зеркале становиться каким-то странным. Это, конечно, ничего хорошего ему не предвещало, но он слишком любил поиздеваться над собственным будущим супругом. Правда, он потом мог нагоняй от него получить, однако перестать таким заниматься не мог.       — У кого-то плохое настроение?       — У кого-то слишком игривое настроения для субботнего раннего утра.       — Ну так кто в этом виноват? Это не я голеньким по первому этажу щеголял.       С губ Минхо срывается довольно громкое ругательство, которое перекрывает его дикое смущение, ведь он считал, что этот подлый лис спал, а значит младший вполне себе мог позволить такую вольность. Но его обыграли, причем очень умно, хотя у Чана по-другому и не получалось — он мудрость двадцати веков познал. Чтобы его переиграть, недюжинного ума будет мало. Убегая от белого махрового полотенца, старший снова задумался о том, как же сильно ему повезло, что когда-то давно он встретился с этим прекрасным человеком, пережил множество лет, ожидая встречи с ним, постепенно теряя надежду. Вот только над ним сжалились, позволили снова увидеть, как сверкает улыбка Хо от одного его только взгляда, как при любом случайном касании на его щечках появляется алый румянец, как его сердце бьется быстро-быстро, ровно также как и у Чана. Он тормозит в спальне, прикрывая за собой дверь, слыша, как за ней недовольно сипит Минхо, потому что он снова проиграл, не наподдал этому глупому старшему, как следует.       — Вот только выйди — я убью тебя!       — Да, да, котенок, конечно.       Чан смеется снова, зная, что ему ничего не будет, просто одному злому коту надо побыть наедине с собой и переосмыслить все лишний раз. А пока тот будет занят таким незамысловатым делом, как восстановление нервных клеток, старший, пожалуй, в последний раз окунется в прошлое, чтобы после навсегда его отпустить. Он достает спрятанную в шкафу шкатулку, ту самую, в которой хранились вещи его покойной матери, небольшая брошь Сиюна и… кольцо… А вот чье оно, мозг Чана все никак не мог понять, заставляя того чувствовать себя странно, как тогда, в Сеуле, стоило его проклятье исчезнуть с его плеч. Невольно в уголках собственных глаз появляются слезы, которые он спешно стирает, чтобы Минхо ничего не увидел — не нужно ему портить настроение в такой важный день. И тут в мыслях появляется светлый образ мальчика с яркими веснушками на щеках, с счастливой улыбкой, а самое важное — его глаза светятся радостью за него, за Чана.       «Ты справился, значит все было не зря, хен».       Как появился образ недавно забытого дорого человека, также быстро он и растворился, унося за собой боль и тоску, вмиг поселившихся в душе, когда на глаза попалось то самое кольцо, сделанное для этого человека. Чан сидит еще с минуту, пока на собственных плечах не чувствует прикосновение прохладных от воды ладоней Минхо, внимательно осматривавшего все, что находилось в шкатулке. Он улыбается мягко и целует старшего в лоб, при этом успевая закрыть деревянную коробочку, пока взгляд Чана прикован к глазам его любимого.       — Ты обещал не грустить, забыл, что ли?       — Я и не грущу, просто решил в последний раз попрощаться со своим старым прошлым. Позволишь мне?       — Ты уже попрощался. Пойдем завтракать, иначе сейчас дом нам затопишь, а мне потом это все вымывай, отмывай и так далее по списку. Чанни, просто будь счастлив сейчас, большего твоим дорогим людям и не нужно. Мне большего не нужно.       Церемония была запланирована на дневное время, хотя с учетом того, что никого, кроме Чана и Минхо не будет, они решили, что могут провести все тогда, когда их сердце скажет, что пора. И сказало оно об этом ближе к вечеру, когда солнце окрасило горизонт в розоватые тона, когда волны начали шуметь немного сильнее из-за поднявшегося ветра. Минхо сидел тогда в беседке, рассматривая, как красиво развиваются пальмовые листья на ветру, слушая, как недалеко чайки перекрикивают друг друга, предупреждая как будто бы о чем-то важном. Хо впервые, наверное, испытывает такую подобную страсть к окружающей его среде, пока за спиной копошится Чан, доставая пару бокалов для вина, принесенного заранее из близлежащего магазина, в который ему совсем скоро предстоит снова отправиться. Хотя Минхо уже и не знал, стоит ли оно того, ведь он итак успел все подготовить в комнате, выгнав ничего не понимающего Чана на улицу около часа назад. Тихую атмосферу вечера ненадолго прерывает звук проезжающих недалеко автомобилей, пока старший, приготовив все необходимое, наконец садится рядом со своим мужем, касаясь еле его сжатых в замочек ладоней.       — Переживаешь?       — Было бы о чем, Чанни. Я просто никак поверить не могу, что мы с тобой, во-первых, женимся, а во-вторых, не считая прошлый опыт, уже второй год вместе. Ты не представляешь, насколько я сейчас счастлив.       — Ну почему же не представляю, Хо. Я прекрасно тебя понимаю, я этого момента ждал долгие две тысячи лет, между прочим.       Праздничный ужин, который следовал сразу после «церемонии обмена кольцами», скрашивает их потрясающий вечер, позволяя Минхо наконец окончательно расслабиться, забыть все те тревожные мысли, которые так часто появлялись в голове. Сейчас он рядом со своим Чаном, со своим первым и единственным мужем, которого он себе и ему поклялся любить столько, сколько судьба им отвела. Их тихие разговоры о планах на совместное будущее только сильнее распаляли желание младшего всегда быть рядом с Чаном, у которого от каждой смущенной улыбки супруга сердце заходилось в бешеном ритме. Ему не о чем было жалеть теперь, ведь все, чего он так долго желал, так долго ждал, у него есть. И он ни за что не позволит себе это потерять.

***

      Он никак нарадоваться не мог своей самой лучшей затеей, которую он придумывал специально для этого дня, специально, чтобы удивить своего любимого, подарить ему не просто каплю любви, а целый океан, чтобы тот никогда и ни при каких обстоятельствах не забыл эту ночь. Минхо проводит аккуратно по шелковой простыне, которую специально постелил, обозначив сегодняшний день особенным. Как бы, день особенный — белье особенное. И не только постельное, между прочим, думается ему, что вызывает у него тихий, злорадный смех. Услышь его сейчас Чан, который скрылся за дверьми ванной, определенно почуял бы что-то неладное, но он сейчас далеко, чтобы понять масштабы катастрофы, подготовленной для него Минхо. Кружевное белое белье, скрытое тонкой тканью домашних шорт, приятно согревало кожу, как будто предвкушая, какой будет реакция его Чанни на подобный «подарочек». Пускай это их уже не первая совместная ночь, но такого он ранее старался не вытворять, потому что нервы бедного старшего берег. Он и так натерпелся за свои долгие годы жизни, что от слова «выдержка» только слово и осталось.       Горящие по обе стороны от кровати свечи создавали в комнате довольно интимную, комфортную атмосферу, что сразу же почувствовал Чан, войдя тихонечко в одном полотенце на бедрах, прекрасно понимая, что скрывать ему от его любимого котенка уже нечего. Да и хотелось ему снова почувствовать, как взгляд любопытных глаз пробегается по рельефному телу, оценивая его красоту, как всегда поступал Минхо, видя перед собой подобную картину. И этот раз не стал исключением. Младший подвис, причем надолго, пока его не отдернули родные губы, накрывшие его собственные в жадном, требовательном поцелуе. Чан не считал, что ему стоит тянуть время, чего-то ждать, потому что сил уже ждать не было — он и так себя ограничивал не пойми сколько, из чистого желания Хо все сотворить уже после свадьбы.       — Какие мы гиперактивные…       — Просто кто-то много в облаках витает, сладкий.       — Ой, замолчи уже.       Минхо проводит кончиками пальцев по обнаженной груди своего мужа, стараясь запомнить каждый шрам, каждую шероховатость, хотя он и так уже все видел и знал, где, что находится. Однако закрепить материал никогда плохо не будет, в особенности, если это касалось шикарного тела Чана, которым тот занимался всю свою сознательную жизнь. Не беря в расчет те злосчастные времена, когда он запустил себя то сбрасывая вес до минимального, то набирая его из-за пережитого стресса — подобное было во время войн, которые он застал на какой-то территории из стран нынешней Европы. Сейчас же все совсем было по-другому, да и за два года его свободной от проклятья жизни, он снова стал похож на живого человека, на того, кого когда-то полюбил Хо в прошлой жизни. Он тянется за очередным поцелуем, чтобы окончательно и бесповоротно утонуть в тех чувствах, что наполнили его сердце с новой силой, как будто внутри него цунами прошлось, снося все подчистую, и одновременно возводя что-то новое.       Их языки сплелись в диком танце, отрывая каждого от реальности, унося их мысли далеко-далеко, что те зациклились исключительно разгоряченной коже друг друга. Чан тянется к расстегнутой на первые две пуговицы рубашке Минхо, которую он благополучно стащил из гардероба своего супруга, и рвет напрочь все оставшиеся, потому что ему надоело смотреть на прикрытое тканью тело. Ему нужно больше, он хочет больше, а стоит ему только увидеть внизу живота парочку белых кожаных ремешков от гартера. В голове Чана всплыло воспоминание, как они недавно ездили в торговый центр, закупаясь парочкой вещей для собственной свадьбы, он помнил, как младший убежал в один из магазинов, забыв его предупредить тогда об этом. Так вот зачем он тогда бегал, думается старшему, когда он проходится языком по суховатым губам, одновременно пытаясь успокоить свое дико бьющееся сердце.       — Не поделишься, что я сейчас на тебе вижу, котенок?       Горячий шепот касается чужого уха, заставляя толпы мурашек пробежать по спине Минхо, а после блаженно прикрывает глаза, сдерживая собственную хитрую улыбку. Он в ответ лишь жмет плечами, немного отворачивая голову в бок, позволяя наконец рассмотреть Чану, что ремешками на бедрах и талии все не заканчивается, ведь есть еще портупея, очерчивающая грудь и замыкающаяся на шее. Чан давится воздухом, потому что никогда он не ожидал, что подобная картина может настолько выбить его из колеи. Никогда он фетишизмом не страдал, но смотреть на то, как красиво лежат кожаные ремни на бледноватой коже Минхо — самая прекрасная картина, которая только была перед глазами старшего. Он давит улыбку, а после касается губами ремешка рядом с ключицами, оставляя еще несколько укусов на коже, чтобы закрепить свой успех в виде подрагивающего младшего под ним от нарастающего возбуждения. Ноги Минхо сами собой сводятся немного, чтобы создать небольшое трение, которое облегчит его страдания, но у Чана были на него совершенно другие планы, поэтому его ладони ложатся на приоткрытые шортами колени и давят вниз, чтобы те вернулись в исходное положение.       Чан второй рукой тянется к пуговичке на шортах — единственном атрибуте одежды на младшем, который начинал немного подбешивать, потому что увидеть, как будут сидеть кожаные ремешки на чужих бедрах и заднице — вот чего по-настоящему хотел Чан. Минхо, опрокинутый на спину, лишь недовольно охает, когда одним резким движением его шорты отлетают куда-то в сторону, пугая его тем самым немного, вот только он быстро в себя приходит, замечая, как затуманивается взгляд старшего от одного взгляда на опоясывающие его тело белые кожаные ремешки и кружевное белье. Младший впервые слышал, как Чан рычал, причем довольно, глухо, но все равно он услышал это так отчетливо, что не порадоваться за себя и свою маленькую победу он не мог. Чужие ладони касаются еле-еле его разгоряченной кожи, как будто бы дразня, хотя выдержкой железной старший никогда не блистал, поэтому у Минхо на секундочку возник вопрос, почему он так медлит.       Ответ на вопрос нашелся немного позже, когда Минхо в глазах напротив увидел целый костер из эмоций — от простого восхищения до банального возбуждения, и Чан просто насмотреться никак не мог на открывшуюся перед ним самую прекрасную картину в мире, ведь ничего краше своего Хо он навряд ли найдет. А еще и подчеркнутый портупеями рельеф подкачанного тела вообще крышу напрочь сносил. Но Хо совсем из виду упустил момент, когда простые прикосновения, поцелуи, укусы сменились довольно активными нападками снизу — сначала Чан пальцами касался возбужденного члена, а после опустился еще ниже. В растяжке была необходимость, поэтому старший был готов потратить на нее по максимуму времени. В такой особенный день видеть боль на любимом лице было явно не к месту, да и вообще в любой другой день он бы тоже себе такого не позволил. Пока его Минхо не будет приятно — он будет терпеть. Это его маленькое негласное правило, о котором младшему знать не обязательно. Сгорая постоянно от нетерпения в такие моменты, Хо проклинать готов старшего за его дотошность, за его чертовы пальцы, от которых уже хотелось откинуть голову поскорее и кончить, но ему не давали этого сделать, постоянно останавливаясь на моменте, когда, казалось бы, младший достиг уже пика.       — Чан, перестань!       — Перестать что, котенок?       — Перестань… меня мучить…       Тихий смех Чана разряжает обстановку внутри комнаты, потому что тот и впрямь последние минуты две просто издевался, ведь смешанные эмоции на лице Минхо приносили ему неподдельное удовольствие. Да и не каждый день можно увидеть, как тот извивается, стонет, пытается насаживаться на пальцы сильнее, лишь бы его сладкая пытка закончилась. И вот, когда у самого уже член изнывал, просил разрядки, прикосновений к себе, Чан решил поддаться просьбам, скорее даже молитвам Минхо, переворачивая его аккуратно на живот. Он глазами цепляется за кожаные ремешки, натянувшиеся на заднице младшего, когда Чан приподнял его за бедра, чтобы немного хотя бы смягчить момент проникновения. Прежде, чем наступить к прямому вторжению, Чан решает еще немного поиздеваться, прикусывая кожу на бедрах, вырывая с губ младшего протяжный стон. Лапки Минхо сжимаются в кулачки, стягивая с собой и ткань простыней — эффект, которого он ждал от Чана превзошел его ожидания, намного, пускай и хотелось чего-то более резкого, жесткого, однако получать столько любви и нежности хотелось не меньше, поэтому он наслаждался моментом, ловил каждую улыбку, каждый оскал, каждый рваный выдох Чана, чтобы сполна насладиться этими моментами.       Под конец голос младшего звучал хрипловато, несмотря на то, что подобное продолжительное действо, когда Минхо мог довольно громко выказывать свое наслаждение, происходило довольно часто, он все равно умудрялся каждый такой раз сорвать голос. Причем после ему было на это все равно — он был всем доволен. Затраханным, довольным и сытым — самое главное. И этот раз был не исключением. Разгоряченный воздух в комнате не давал им свободно дышать, точнее привести дыхание в норму после второго круга, на который Хо уломал старшего, потому что ему было мало. Виновник второго захода сейчас лежал на груди мужа и водил пальчиком по немного красноватой от его собственных укусов коже на груди Чана, пока тот, прикрыв глаза, довольно улыбался. Кожаные ремешки все еще находились на теле Минхо, поэтому было довольно опасно снова смотреть в его сторону, пока тот от них не избавиться, однако молодому организму похоже и того, что было — мало.       — Чанни…       — М?       — Открой глазки, давай же.       Минхо вырвался из объятий старшего, посчитав, что тем самым точно распалит его интерес к месту назначения младшего и откроет глаза. Как же он хорошо его знает, потому что Чан ведется, снова замирая взглядом на прекрасном теле Хо, который, виляя задницей, пошел в сторону ванной. И тут младший впервые слышит, как его старший начинает бухтеть, словно старичок какой-то, но все равно Чан встает и идет следом, ведь повестись на провокацию его Минхо — святое дело.