Сказание об одном фанфике

Яркий свет мигал по всему помещению, в котором толпилась уйма танцующего народу. Кто-то пил из красных пластиковых стаканчиков алкогольные напитки; кто-то кричал все знакомые песни, радуясь от нетрезвости; кто-то танцевал, как вне себя, вместе со своими друзьями. Все веселились, празднуя закрытие сессии или будущую пересдачу. Но во всём этом веселье было как-то… не по себе. Вся эта масса людей, плюхнувшаяся сюда громадной плошкой, не приносила радости, счастья или удовлетворения от времяпровождения. Ацуши стоял около столов с едой и напитками, куда лишь иногда подходили люди, и задумчиво смотрел в толпу в фиолетовом освещении. Мда, это точно не его атмосфера. Как будто ему здесь не место. — Мне кажется, ты слишком много думаешь, Ацуши, — сбоку послышался голос Дазая, появившегося из ниоткуда. Он облокотился на стойку и пригубил из фляжки, принесенной с собой. На нём была светлая гавайская рубашка с розовыми фламинго, отчего студент привлекал к себе внимание других одевающихся нормально людей, — Выпей глоточек другой, расслабься, ты пришёл праздновать и отдыхать, а не копить тараканов у себя в мозгу, — Осаму протянул свою фляжку первокурснику. Накаджима посмотрел на металлическую емкость с сомнительным содержанием, любезно предложенную семпаем, но всё-таки принял. — Спасибо большое, Дазай-сан, — Ацуши слегка кивнул и, не подумав, хлебнул навалом. Горькая, терпкая и жгучая жидкость полилась ручьём по глотке, казалось, сжигая всё на своём пути. Накаджима зажмурился до цветочков в глазах и резко опустил фляжку, отлепляя от своих губ. Его нос сморщился от неприятного вкуса и количества градусов. Дазай, глядя на такой смелый для юноши поступок, несколько раз моргнул. — Вай, Ацуши-кун, да ты сегодня жжёшь. Из толпы прибежала Кека, решившая перекусить. Она заметила, что что-то с её приятелем не так, и вопросительно взглянула на семпая с третьего курса, но тот лишь, состроив невинную мордашку, пожал плечами и, невесомо расслабленно шагая, поплёлся в сторону танцпола. Кека перехватила свалившегося однокурсника и, не зная, что с его тушей делать, оглядела помещение в поиске человека подходящей физической комплекции, способного дотащить полуживой труп весом в пятьдесят с чертом килограмм. Единственным трезвенником на этом празднике жизни ожидаемо оказался Рюноскэ. Кека не слишком хотела доверять Накаджиму-сана ему, но остальные знакомые были в хлам еще больше, так что выбора не оставалось. — Акутагава-сан, вы не заняты? — Как видишь. Что с ним? — Что-то высокоградусное из фляжки Дадзай-сана. — Придурок. — Вы сможете отвести его домой? — Кека смотрела насторожено, зная о их недавней ссоре. Но Акутагава внезапно усмехнулся и буквально отобрал Ацуши из хрупких рук. Чего он не ожидал, так это того, что тигр внезапно уткнется носом прямо в его шею и нетерпеливо поведёт головой, что-то задумчиво мурча. Кажется, ему хуже, чем казалось изначально. И нет, Рюноскэ вовсе не покраснел, что вы. Он зол на этого идиота, поэтому зыркает на Кеку и аккуратно продвигается по толпе в сторону выхода. Не сказать, что получается хорошо, люди вокруг бушуют волнами моря, в какой-то момент даже снова выносит к ним злополучного Дадзая. — Ааа, Рю-чан, рад тебя видеть! Ого, Ацуши-кун выглядит плохо, как же так! Ну что ж, я почти уверен, что ты собираешься меня злостно обругать сейчас, так что я подарю тебе кое-что, прежде чем ты успеешь. Держи и пока! — он быстро растворяется в толпе танцующих студентов, оставляя Акутагаву в полной прострации и с…презервативом и маленькой бутылочкой смазки в руке? Он медленно закипает от абсурда этой ситуации. Впрочем, губы в изгибе шеи успешно отвлекают его от своей злости. Рюноскэ совершенно неожиданно для себя выгибается от скользящих и мокрых чмоков и с ужасом понимает, что, кажется, простонал. Нет, так совершенно не может продолжаться. Он отлепляет от себя пьяную тушку и за запястье ведет тигра к выходу, а потом и в свою квартиру, ведь, если тот останется в общежитии сегодня, его явно споят окончательно. Уже через пятнадцать минут они вваливаются в холл, но прогулка по улице даже близко не выветривает алкоголь из крови Ацуши, и он сразу же валится на пол, растекаясь по поверхности чёрного ковра прихожей и бормоча что-то неразборчивое, но однозначно радостное под нос. Акутагава, громко дыша, упирается прямой, будто деревянной, рукой в стену. Его глаза широко распахнуты, а на скулах проявился отчетливый румянец. Воздуха снова недостаточно, хотя аллергия давно осталась в мае. Становится ужасно жарко, хотя октябрьский ветер, сдувающий все дебильные блестки, которые так усердно наносила его сестра, по всем правилам должен противоречить этому чувству. Шею всё ещё жжет в тех местах, где касались губы и зубы (блять) Накаджимы. Вздох. Нет-нет-нет и ещё раз нет. Не могло этого вот так просто произойти: человек, с которым он расстался, снова находится в одном с ним помещении и дышит тем же воздухом. И даже злостно нарушает его личное пространство. Твою мать, куда же его занесло? Домой, логично. С бывшим парнем, набуханным в хламиду, что явно не логично, но имеет место быть. Рю просто не мог отнести джинко в общежитие — комендантский час, как никак. Да и всё равно Гин нет, Ацуши просто поспит у неё или на футоне на кухне, а Рюноскэ будет спать у себя на родной кроватке. «Ага-ага, братец, оправдывайся сколько хочешь, продолжай убеждать себя, я всё равно не поверю,» — говорит с усмешкой младшая сестра в его голове, и Рю в отчаянии запускает пятерню в чёрные как смоль волосы, упрямо цокая на эти мысли. За спиной неожиданно раздается пьяный «ик» расползшегося гостя с потрёпанной причёской. Чуть ли не подпрыгнув от неожиданности, Рюноскэ оборачивается на звук. Ацуши почти что лежит на грязном от его же обуви коврике, глупо улыбаясь и икая каждые полминуты. Акутагава облегченно (слишком, но пока никто не видит же можно?) вздыхает и подходит к пьяни. — Накаджима, — произнесённая фамилия отдает непонятным треском в голосе — он не так давно не называл этого глупца по имени, — поднимайся. Лежачий слишком явно расстраивается от обращения и скрещивает руки на груди, будто обижаясь на хозяина квартиры. Рюноскэ раздраженно вскидывает на это заявление бровь и, подойдя к алкашне, несильно пинает того по ногам для острастки, но это действие не порождает ничего, кроме упрямого «ай». — Я, блять, непонятно изъясняюсь? — вылетает резонное возмущение, — Рота подъем! Ты не достоин лежать даже на этом грязном, пыльном ковре. Поднимай свою тощую задницу с пола, или я тебя вытряхну в коридор, — начинает угрожать он и для убедительности ещё раз слабо пинает наглеца по ногам. Тот что-то мямлит себе под нос, но разобрать эти мяуканья не представляется возможности, — Ты чего там бубнишь, немощный? — Акутагава наклоняется ближе к источнику звука, чтобы услышать хоть какую-то речь. И с успехом убеждает себя, что сами слова ему разбирать совершенно не хочется, вот совсем. Лежащий зыркает на него и внезапно хватает за ноги, слишком резво для пьяного человека. Переведя руки на чужие колени, Ацуши с силой тянет на себя брюнета и успешно добивается желаемого, а именно падения со всей дури коленями на пол и стона от боли. Акутагава влетает грудью в лицо лежачего, который самодовольно улыбается, вдыхая любимый аромат, и сгребает в охапку одну недовольную язву. Рю, чтобы не въехать лицом в стену, опирается на неё двумя руками. Она явно самая адекватная и спокойная в этой дурацкой ситуации, прямо как…стена, да. Вздохнув, он пытается высвободиться из навязанных тёплых обнимашек, но ничего кроме смены места локации на чужие бёдра ему не удается. Он прекрасно обошелся и без этого, спасибо большое. Но руки, обволакивающие рёбра, внезапно стискивают сильнее. Из уст нелепой пьяницы льется мягкий, даже слащавый голос: — Ты такой хороший и красивый, — его речь медленна, а рот еле открывается, из-за чего голос кажется тихим и более плавным, — а ещё тёплый, мягкий и милый, — улыбка с его лица просто не исчезает, — я так по тебе скучал… А ты скучал? Каждое произнесенное слово отдается и треском чего-то внутри, и целебной мазью. Рюноскэ просто не может вынести этого расслабленно-влюбленного выражения лица. — Да кому ты нужен, — голос непроизвольно дрожит (предатель), но незаметно для неумелого пьяницы. — И правда, — ресницы Ацуши опускаются, но лёгкая невинная улыбка так и не уходит с покрасневшего лица, — Я никому не нужен. С этой фразой внутри что-то рушится. Что-то непонятное и глубокое внутри запрятанное хочет кричать: «Мне! Ты нужен мне!» Но фраза эта разбухла и застряла в голосовых связках, затрудняя процесс говорения. Акутагава задыхается. — Но я так хочу быть нужным тебе, — бормочет этот невыносимый…человек куда-то в плечо. Ком в горле не дает как-либо связно ответить на эти слова. Руки повисают, касаясь белыми пальцами грязного ковра. Челюсть непроизвольно сжимается, а губы смыкаются в строгой полоске. Не-вы-но-си-мо. Тусклый свет из окна в комнате падает узкой полосой на яблочки щёк глупо улыбающегося блондина. Янтарные глаза переливаются печальным фиолетовым, а лицо освещает грустная улыбка. Тёмные брови домиком, поднятые то ли из жалости к хозяину квартиры, то ли из печали всей ситуации, что с ними произошла. Рюноскэ себя, например, сейчас очень жаль. Не так много воды утекло, но то время тянулось, как мёд, медленно. Казалось, прошла вечность. Черные глаза снова и снова бегут по знакомым чертам лица, не способные оторваться, ненасытные в желании запомнить это лицо навсегда. Пьяница в это время ожидающе моргает, продолжая смотреть прямо на него. Рюноскэ, кинув всё на самотёк, на грани лишения ставшего дорогим человека, вечно бодрящей мягкой улыбки, этих янтарных глаз, смотрящих в такие потёмки души, о которых порой не знал сам Акутагава. Чего-то не хватало. Пустота поглощала всё внутри. Он, сам того не зная, и сейчас опасно близко к грани, когда все пойдет ужасно, просто отвратительно. Но длинные, тонкие, сильные пальцы заправляют прядь с осветлёнными концами за ухо, касаясь подушечками холодной кожи лица, и Рюноскэ ломает. Свет все еще мигает небольшим пятнышком на мертвенно бледной коже. Янтарные глаза задерживаются на пятнышке и смотрят в чёрные, полные печали. Тёмные брови блондина напрягаются и взмывают вверх. Он касается и второй рукой лица Рюноскэ. — Р-Акутагава, не грусти, пожалуйста, — Ацуши мягко держит чужое лицо, — Когда ты грустишь, мне тоже грустно. Я не хотел тебя расстраивать, — он лепетал, виня себя в неведомом ему горе возлюбленного. Как только Рю слышит из уст этого человека свою фамилию, всё обрывается. Руки, опустившиеся когда-то, хватают лицо напротив, а губы на миг сминают чужие. — Джинко, ты такой придурок, — не выдерживает Акутагава, стискивая в объятьях неумелого пьяницу, — Терпеть тебя не могу. — Хах, ты всегда так говоришь, — мягко улыбается в свою очередь тот, устраивая свои проклятущие лапы на чужой талии и умещая подбородок на чужом плече.