Да не убоюсь я зла

11. С утреца Марта и Ян поглядывали друг на друга искоса, прикидывая, как бы изыскать возможность для более близкого общения. Так и добрались до монастыря, перемигиваясь и пересмеиваясь. Марта до сих пор поверить не могла, что спит, - пока только бок о бок, - с разбойничьим атаманом и самым настоящим оборотнем. Что едет куда-то с еще более непонятным и жутковатым колдуном. Хоть встреча с расхваленным безупречным монахом, которой она тоже побаивалась, откладывалась: аббат, оказывается, отбыл на несколько дней для свершения таинств в каком-то поместье. Ян досадливо хмурил брови: с одной стороны ожидание дает прекрасную возможность им с Мартой, которую он уж точно не упустит, а с другой стороны ему как можно быстрее хотелось избавиться от мальчишки и - исполнить наконец, когда-то данное себе обещание. Чем дольше он будет прохлаждаться, тем дальше уйдет его враг. Мысли его то и дело возвращались к инквизиторам, и настроение это портило необыкновенно. А тут еще долгие препирательства с монахами по поводу Марты: они готовы были предоставить Яну возможность дождаться настоятеля, но ни никак не хотели позволить женщине переступить порог обители. - Устав воспрещает, а отец-настоятель очень строг! - Так ведь ей и надо увидеться с отцом Бенедиктом! - Устав воспрещает, - упорно твердил брат Ансельм. - И куда ей идти?! В чисто поле под ясны звезды?! - окончательно вышел из себя Лют. - Греха боитесь, так и нечего глазами шарить! То ваш грех, а не ее! Покажите, келью какую-нибудь и она из нее носа не покажет, а я для верности и дверь запру, так что никакой дьявол не пройдет! - Устав воспрещает... - завел было прежнюю песню брат Ансельм, и Ян тряхнул его уже не шутя. - Слушай меня, монах! Марта останется здесь и со мной, и тебя никто не спрашивает! И Устав про вас, собак, написан, чтобы здесь борделя не развели - так я затем присмотрю! И ужо расскажу отцу-настоятелю, как вы бабу на мороз выставить хотели! Лют отпустил монаха. Улыбался он почти ласково, но спорить с ним почему-то не хотелось. Тот удалился, прошипев что-то про вечернюю службу и трапезу. - Эй, - Ян не удержался и крикнул вдогонку, - помнится, Христос блудниц миловал! Так что, 'кто из вас без греха, пусть первый бросит в нее камень'! Поле боя осталось за волколаком, но чтобы не раздражать святых братьев Марта прошмыгнула в страноприимную комнату тише мыши. Лют проводил ее взглядом и недобро обернулся сжавшемуся на телеге мальчишке: то, что что-то опять идет не так, он заметил сразу. - Чего сидишь? Особое приглашение пану требуется? В голосе Люта была злоба: если б не это недоразумение, он бы здесь не прохлаждался! Опять придется Хессера выслеживать из шкуры выскакивая... Да и сколько можно с этой цацой возиться и терпеть его выходки - вот сейчас, что за придурь опять пришла в эту блажную голову? Парнишка шмыгнул носом, обнял себя руками, но с места не сдвинулся, глядя на него почти безумными глазами. - Ты тут до утра сидеть собираешься? Он решительно протянул руку, и парень метнулся от него на другой край. - Дело хозяйское, - Ян пожал плечами и вроде как отвернулся, но вместо того прянул к нему и дернул за шиворот на себя, стаскивая с телеги. Он тут же ослабил хватку, и мальчишка, не ожидавший рывка, кулем свалился прямо на площадку перед часовней. И с диким верещанием, как подброшенный, взвился обратно, вцепляясь в борта разве что не зубами! Ян потрясенно уставился на него, а в ответ - та же смесь отчаяния, страха, ненависти и - что-то новое: мольба. Ах, ты волчья твоя дурная башка! От колоколов с ведьмаченком припадки делаются, так что же с ним в монастыре станется! - Освященная земля жжет! - тихо сказала Марта, возникая у него за плечом. Ян развернулся к ней, загораживая спиной от тоскливого амиантового взгляда. Молча, только глаза в глаза, - и Марта тянется к шнурку на шее. Ян накрывает ее ладонь своей и резко разворачивается: - Лови! Парень рефлекторно вскидывает руку - крик боли: крестик Марты падает в пыль, а мальчишка ежится, всхлипывая и прижимая к груди пострадавшую кисть. Ясно! - Теперь понятно, как тебя такого монахи взяли! Ян затащил парнишку в келью и швырнул на койку, где тот немедленно забился в угол. Лют сел перед ним, впиваясь взглядом в жалко кривящееся лицо. Марта подпирала собой дверь. - И это, - Ян оттянул ворот рубахи, обнажая сбоку под выступающей ключицей розоватое пятнышко оставшееся от ранки, - без всякой иглы обошлось. Он перехватил изящное запястье, которое, казалось, мог переломить пальцами, и вывернул, открывая ладонь со свежим глубоким ожогом, как будто там приложился не простенький нательный крестик, а раскаленное палаческое клеймо. Лют недобро смотрел на отметину и думал: вот он, скажем, оборотень, и отец его был оборотень, а мать, хоть и слабенькая, но ведьма - однако ж крест носили, в церковь ходили, Богу молились, и землица не жгла никогда, а помогала даже... - Может пора просветить нас, кто ты таков и откуда взялся? Юноша отдернул руку и вдруг совершенно внятно и четко, только хрипло, с вызовом сказал: - А то не догадался еще! Ян и бровью не повел. - Чего сипишь? Святой водицей, небось, напоили? Как полагается... Мальчишка устало кивнул, и волколак уже ничему не удивлялся, хотя раньше все эти инквизиторские придумки вроде знаков из родинок и родимых пятен, святой воды перед допросом и удаления волос, ленты в рост Спасителя и прочей возни почитал такой же глупостью, вроде девичьих гаданий на святках. Ан нет, - на кого-то действует! - Хочешь сказать, что в тебя демон вселился? - ровно поинтересовался Ян у юнца. - Не-ет, волк! - с издевкой протянул тот. - Я и есть демон по-вашему! - Ой ли! - с такой же злой насмешкой отозвался Лют. - То-то ты по дорогам побираешься! Хорош демон, которого едва не пустила по кругу пьяная бандитская ватага! Про монахов, которые тебя чуть не утопили, я и вовсе молчу. Парень скрипнул зубами, отворачиваясь: удар попал в цель. Он снова взглянул на невозмутимого Яна, и стержень, который держал его все это время, вдруг сломался окончательно. - А черт его знает, кто я! Хотя черт-то знает... он все знает! - выдохнул он обессилено откидываясь к стене. - Видишь ли, волк, я ведьмой от инкуба зачат. Во время черной мессы. Так что еще до рождения Сатане обещан... Ян смотрел на него недоверчиво и испытующе, усмехнулся: - Врешь ведь, ведьмачья твоя душа! И видно попал на совсем больное. - А ты уверен, волк, что она у меня вообще есть?! - тут же вскинулся ведьм. В этот момент он во истину походил на демона: юный, ужасающе прекрасный, с искаженным гневом лицом и бешенными, дикими глазами, жуткого почти белого цвета, которые метали молнии. - Душа у всех есть, - вдруг вмешалась Марта. - У всякой твари Божьей. - Так ведь я тварь далеко не Божья! Губы у юноши кривились в знакомой ядовитой ухмылке, а в глазах... Ба! Да не слезы ли это?! - Да и не надо мне с чужого плеча милости! - Все равно врешь, - Ян говорил уже скорее себе, чем ему, не будучи готовым поверить. Ну не похож этот пацан на дьявольское отродье! Вместо ответа мальчишка продемонстрировал обожженную ладонь. Пришла очередь Люта отворачиваться. - Что, волк, страшно? - усмехнулся паренек совсем не по-детски. Ян поднялся, проговорил с ленцой: - А чего мне тебя бояться? Ты вон, сам себя боишься... И снова выстрел пришелся в самое сердце. - Да, - Ян обернулся на пороге, - волк волком... Я - человек! - 'И сказал Господь: се человек!' - дьволенок еще пробовал огрызаться. - Человек... - подтвердил Ян. - Тебе ль над тем смеяться? Он вышел, потянув за собой Марту, а юноша остался сидеть один, слепо глядя перед собой больными, ни на что не похожими глазами. Стоя под дверью и не глядя друг на друга, - а спрашивать о главном и вовсе не хотелось! - оба молчали отвернувшись... - Ян... - не выдержала Марта, - а ведь он правду говорит! - Я знаю, - просто сказал оборотень, - что ты предлагаешь? Марта оттолкнулась от выбеленной стены, обернулась: - Нельзя его вот так бросать! Грех это... - Греха бояться - детей не родить! - усмехнулся Лют. - Все ты об одном! - в сердцах кинула Марта. - Знаешь ведь про что я! - А если и знаю?! Марта, - спустя долгую паузу начал закипать Лют, - ты, может, забыла с кем дело имеешь? Так я напомню! Не смотри на меня так! Я не Спаситель, не святой... Он мне - никто! Он на ноги встал? Встал. Все! Я не собираюсь всю жизнь его за собой таскать! Если б отец Бенедикт на месте был, я б уже давно ушел дальше! И снова долгое-долгое молчание. - У тебя свой закон, у меня - свой! Верно, выживает - сильный... Верно... Я б с тобой пошла, Ян! Хоть на край света пошла бы! И в постель легла... Мне терять нечего, а ты мужик видный, всем удался! Но его - нельзя вот так бросать... - Ой, не тронь, сударыня ведьма! Не про нашу честь. - Про то бабка на двое гадала, да правды не сказала. - Марта, не тронь его! Как хочешь живи - Бог в помощь! Не тронь его. Со мной, без меня - уходи... Ты уж мне поверь! Я беду за версту чую! Должно быть, сам Лют не знал, что говорит сейчас за него. - Ян, - голос прерывистый, кипящий, - не ужели не видишь? Связаны мы теперь. Крепче некуда! К добру, к худу, - не нам знать... - Ну, сама посуди, чем я ему еще помочь могу? - Ох, не знаю! Ничего не знаю!!! - Марта оттолкнула его от себя, шатнулась в сторону. Лют все еще вертел в пальцах злополучный крестик, находясь в полной растерянности. - Что, жалко стало? - А если и так?! - Марта вырвала крестик у него из рук, снова возвращая на законное место. - Думаешь, он тебе спасибо скажет? - А я спасибо не жду! Не про него - про себя думаю, - горько усмехнулась Марта. - Что бы совесть не мучила. И такой грех, как чужая смерть на мне не висел! Ян смотрел на нее, и почему-то вспомнилась она же: в дверном проеме с подсвечником, между ним самим и ксендзом. - Ох, и дуры вы, бабы! - наконец не выдержал он. - А моя, видать, дурнее всех! - Ты-то сам, далеко ли ушел? - в голосе женщины усмешка. - Не далеко. Может, и твоя правда, Марта... - немного погодя соглашается оборотень, и тут же продолжает с ухмылкой. - Ладно. Пойду, братьев на трапезу разорю! Марта фыркнула: - Не буйствуй только. А то уж больно крутенек бываешь! - Жизнь такая, сударыня ведьма, что все зубами рвать приходится! - подмигнул Лют. Маленький дьяволенок так и сидел в своем углу, отвернувшись к стене. Марта опять подергала коротковатое платье, низкий лиф, тяжело вздохнула про себя: умыться бы, хоть с ведра, и даже гребня под рукой нет, - того гляди колтунами пойдешь, как паршивый котяра... Снова вздохнула и - подсела к парнишке. Посмотрела на его обреченно поникшие плечи, на тонкие руки, зябко обхватившие колени, опущенную светлую растрепанную макушку. - Покажи руку, - распорядилась она. Дьяволенок поднял голову и скривил красивые губы. Станет старше - все бабы его будут! - не к месту подумала Марта. - о таких мечтают гризетки, без всякого слова задирают юбки молоденькие горничные, а благородные дамы куртуазно падают в обморок. И глаза у него не страшные, - просто злые, на весь мир обиженные... - Руку дай, говорю! Болит ведь. Паренек помедлил, но все-таки выкинул руку вперед, с вызовом протягивая ей поврежденную ладонь. Марта без ложного стеснения задрала подол и оторвала от нижней рубахи широкую полосу: все лучше, чем ничего, а им двоим показываться монахам не стоит. Намочила ткань в остатках вина и промокнула рану: мальчишка шипел по гадючьи, но руки не отдергивал, и насмешка сошла с лица. - Звать-то тебя как, молчун? - Марта неторопливо перевязывала изумительной формы кисть. - Уриэль, - тихо отозвался юноша. - Красиво. На архангела похоже... - Угу... - и вдруг сказал. - Ты не ведьма! На тебе печати нет. И ожог ты даже зашептать не попыталась. - Не ведьма, - легко согласилась Марта, завязывая узелок. - А ты видишь, кто настоящий чародей? - Чую. Природных. А на тех, кто с Дьяволом контракт заключил - печать стоит. В этом ваши монахи правы, хоть и видеть ее не могут... - И что же ты еще чуешь? При звуке этого голоса подскочили оба. Уриэль обернулся к Люту, и Марта отметила, что тот отчаянно боится оборотня. - Мысли ваши чую, - тон мальчишки мгновенно изменился. - Как ты ей засадить хочешь. Как тебе под него лечь не терпится. Снова ощетинившийся, Уриэль покосился в сторону Марты, и вернулся к волколаку. - Ненависть твою чую! - дьяволенок смотрел прямо в сузившиеся лешачьи глаза. - Кровь на тебе вижу: раньше, сейчас и потом... признайся, волк, тебе ведь нравиться глотки рвать? - Ты мне не батюшка, я тебе не прихожанин, чтобы исповедоваться! - отрезал Лют. Уриэль продемонстрировал в паскудной улыбке идеально ровные, белоснежные зубы. - А ведь ты не только видеть умеешь... - Что я умею - ты уже знаешь! - юноша отвел взгляд. - Я семя сатанинское: ваши грехи - моя манна! Когда жажда зла особенно сильна, я могу не только это ощутить, но и обратить против вас самих. Только срабатывает не всегда... И дается ой как тяжело! - закончил вместо него Ян. Он попробовал представить: слышать не просто чужие мысли, а только самые гадкие. Из всей жизни всегда брать только плохое, что обычный человек и вспоминать-то не хочет! Все равно, что все время в отхожей яме по самую маковку сидеть: люди, ведь когда глубже копнешь - отнюдь не дети Божьи, клоака... Так что такого ада, пожалуй и злейшему врагу не пожелаешь! Да еще и шагу невозможно ступить, чтобы не наткнуться на монаха, церковь или крест... Что такое жизнь в постоянной готовности к разоблачению и борьбе за выживание, это Ян тоже прекрасно знал. Странно, что парнишка еще умом не двинулся и вполне ничего себе по характеру: ершистый, гордый, не трус: прямо скажем, Люту такие были больше по душе, чем смиренные тихони - сам не прост. А ведь если б не он, Марта сейчас может уже на погосте лежала бы, хотя бы потому, что возвращаться оборотень не собирался... Ян неловко сунул юноше принесенную миску с похлебкой (вторую уже приканчивала Марта, а он успел поужинать на месте). - Ешь! Уриэль принял плошку одной здоровой рукой, бросив на оборотня странный диковатый взгляд: будто не еду принимал, а чашу с цикутой! У него от одного запаха голова закружилась: так он был зверски голоден. Похлебка была еще теплой, и вероятно, когда-то в этом бульоне даже побывала мясная кость, а сейчас плавали размоченные кусочки хлеба, - самое оно с его больным горлом... Откушивал он и познатнее, и до недавнего времени о нужде знал только понаслышке, но сейчас руки тряслись. - Спасибо... - выдавил Уриэль, вынужденный поставить миску на колени, чтобы не расплескать. О! какой оказывается разговорчивый! И вежливый. Лют взглянул на него, и прикусил язык, сдерживая новую ухмылку или колкость: худые плечи заходились в судороге. Мальчишку била дрожь. Задыхаясь, он хватал ртом воздух, не понимая, что с ним и почему: слезы пытались пробиться наружу... и - не могли. Уриэль согнулся вдвое, пряча лицо. Ян отвернулся, не зная, что делать, и тут вмешалась Марта: сев рядом, она неожиданно материнским жестом провела по спутанным светлым волосам... Этого оказалось достаточно: дьяволенок расплакался - стыдясь, неумело, как первый раз в жизни. Марта держала его за плечи. Ян - уж что-что, а утешать он совсем не умел, - просто сел с другой стороны, подпирая собой. Было тоскливо и горько. Господи! 'За чем мятутся народы и племена замышляют тщетное?'. Многие говорят: 'кто покажет нам благо?'... 'Ты заботишься и суетишься о многом; когда одно только нужно'. Уриэль теперь уже пытался сдержать слезы - не получалось. Ему с трудом удалось справиться с собой, и он тут же отодвинулся от людей. - Говорят, ведьмы не плачут никогда, - ни к кому не обращаясь, заметил Ян. - Тогда демонам и вовсе не положено... - Доброта людей - страшнее ненависти, - глухо проговорил Уриэль, ложась и отворачиваясь лицом к стене. Есть он так и не стал. Лют и Марта сидели рядышком, на подвернутом плаще. У обоих на душе было скверно. - Уйдешь ведь, - кружевница не спрашивала. - Уйду, - признал Ян. - Неужто оно того стоит? - Так ведь я по-другому не умею... Прощать врагов и благословлять проклинающих - это не про меня: уж таков уродился! - А потом что? Опять на большак? - А если и так? - Лют продемонстрировал клыки. О том, что он будет делать потом, после того, как найдет и накажет Хессера, он пока старался не думать. Черт! Дело даже не в свободе, - волки-одиночки не больше, чем красивая байка. Просто не было у него ничего никогда, а когда нет ничего - так и терять нечего, кроме собственной шкуры. Марта внезапно ткнулась ему в грудь, обвивая шею руками. - Ян, не нужен мне твой монах! И никто не нужен! Знаешь же, я за тобой и в пекло пойду... - А кто тебе сказал, что я позволю?! - Лют зло стряхнул ее с себя. - Вбила в голову невесть что, будто я за всю жизнь одной тебе под юбку забраться хотел! То, что я за тобой на мост полез - не значит ничего! Дурак просто, не могу на такое смотреть спокойно... В пекло... Окунусь - вынусь! И без таких помощников. Морока только... С тихим смешком Марта поднялась. - Твоя воля. Да только и я сама себе хозяйка. Я тебя не о милости прошу. И ты мне ни чем не обязан. Просто знай, что всегда приму. Любым. - Не стоит, - Ян тоже поднялся и, с нежностью, которой от него ожидать было трудно, провел кончиками пальцев по щеке женщины. - Зачем на будущее загадывать? Все одно не сбудется. А если сбудется, то не так... Сколько б она не прожила на свете, а взгляда этого, во век не забудет! - поняла Марта. Никто на нее никогда так не смотрел, и наверное не посмотрит. В груди словно заноза застряла. Только Лют на этакой минорной ноте долго не мог: притянул вдову ближе, жадно впиваясь в давно вожделенные губы, а потом бесцеремонно потащил за собой, - туда, где свидетелями им могли быть только их же лошадка да монастырская живность. - С ума сошел! - Марта, не пробуя даже отбиваться, повалилась в сено. - В доме Божьем... - Что тебя смущает-то? Святые отцы вон, и в церквях блудят, - сильные руки уже проворно стягивали с покатых плеч желтую ткань. Марта хихикнула низко, и вдруг придержала их, отстраняя от себя крепкое тело. - Стой! - Чего еще? - несказанно удивился Ян. - А что если он нас и здесь слышит? - шепнула она в мерцающие зеленые огни. - Кто? - Он... Уриэль... - Марта залилась невидимым в темноте румянцем. Лют сплюнул, чертыхаясь. - Не слышит! - А если... - Нет! Возня, шорохи. - Говоришь, ни одну силой не брал? - Нет. - Так тебе и не надо... - Ой, захвалишь! Загоржусь еще. - Куда уж больше! Смех. Стон. Тьфу ты, дьявол! Надо было плащ, что ли постелить...