И ядом можно вылечить

      У котов мягкая бесшумная походка. Коты ловки, быстры и грациозны. Они прекрасно видят в темноте, остро слышат и легко справляются со стоящими на пути препятствиями, и нет разницы, обычный это домашний кот или оборотень-пума.       У Чонсу тихая поступь, острое зрение и чуткий слух, как и у любого другого кота, а ещё удивительные для его комплекции чувство равновесия и контроль тела. Он крупнее многих знакомых ему оборотней-кошачьих, но это нисколько не мешает ему быть достаточно известным в узких кругах вором-наёмником.       Нужно стащить важные документы у конкурента? Муж подарил любовнице слишком дорогой подарок? Кто-то обчистил Вас, и Вы хотите отыграться? Всё это его юрисдикция и сфера деятельности — тихие ночные кражи без каких-либо следов взлома или проникновения. За несколько лет работы сноровка сложилась такая, что даже в полусонном состоянии он смог бы прошмыгнуть мимо примитивной лазерной защиты, часто стоящей крест-накрест, и не попасться на камеры видеонаблюдения.       Но… Всё бывает в первый раз.       Кто же знал, что жадный ящер поставил у себя дома навороченную систему, которая среагировала на еле заметное движение? Чонсу вот не знал. В этот раз ограбить тихо не вышло, в этот раз пришлось уносить лапы от внезапно появившейся охраны так быстро, как только получалось, держа бархатный мешочек с украденными бриллиантами в плотно сомкнутой пасти. Вроде бы, его не засекли слишком сильно — он успел обратиться, опознать по кошачьему облику и гладкошёрстному хвосту не смогут, — но к третьему кварталу на восток от места Чонсу обращается в человека и валится с ног от боли.       Чонсу чувствовал, что его зацепило выстрелом, но времени на страдания не было — он хотел выжить и заработать на этой вылазке, особенно сейчас, когда стискивал на тканевом узле зубы и зажимал кровоточащую рану на животе. Ноги не держали, тело начало ныть от усталости и боли, но нужно было вставать и убираться отсюда подальше, при этом не следя кровью. Перед глазами вдруг начало темнеть, но Чонсу поднялся всё же на ноги и пошёл дальше по путанным узким дворам, медленно, но уверенно.       Впрочем, недолго. Он неплохо переносит боль, но сейчас она оказывается сильнее. Нужно найти кого-то и попросить о помощи, и в то же время запрещено показываться на глаза хоть кому-то. Опирается спиной о стену и сползает вниз, тихо и совсем не по-кошачьи скуля.       Чужой силуэт, появившийся из-за скрипящей железной двери напротив и чуть за углом, не внушил чувства опасности только из-за белого врачебного халата. Врач Чонсу сейчас бы не помешал, но до него почему-то не дошло, что можно позвать — в глазах начало темнеть сильнее, зазвенело в ушах. Врач, кажется, сматерился, но заметил его и сам подошёл, поднял на ноги и потащил на себе к той самой двери, похваливая за каждый шаг.       Лестница далась особенно тяжело, зато в самом помещении стало легче — запахло медикаментами и спиртом, накатило чувство безопасности, и перед глазами стало совсем темно. Последнее, что Чонсу осознал — то, что его уложили, шепеляво приказав:       — Отключайся.

***

      Просыпаться от боли никогда не бывает приятно. В комнате, удивительно похожей на больничную палату, холодно, и светит только тусклая белая лампа, стоящая на высоком комоде в углу. Подниматься на локти ещё больнее, но сейчас необходимо — оценить обстановку и понять, что произошло за время без сознания.       Чонсу лежит на кровати с железной спинкой голый по пояс, рана на животе обработана, зашита и перевязана, а ещё он, кажется, теперь в долгу перед этим самым врачом. Если, конечно, врач не забрал в своё пользование украденные бриллианты — во рту бархатного мешочка не оказалось. Вокруг было тихо, и как бы сильно Чонсу ни напрягал слух, услышать ничего не мог — как будто ничего и не происходило.       Мешочек с бриллиантами нашёлся невредимым и едва ли тронутым на прикроватной полке в небольшой железной миске.       Комната и правда была палатой — двухместной, разделённой ширмами, уставленной шкафами с лекарствами и перевязочными материалами. Чисто и скучно, так по-больничному — Чонсу на миг показалось, что он всё-таки преставился от болевого шока и попал в чистилище, но в следующий миг рана заболела сильнее и дала понять, что он всё же жив.       Вещи лежали рядом, полуразряженный — что спустя почти сутки неудивительно — телефон там же, но батареи хватило на то, чтобы отписаться клиенту — его заказ выполнен, бриллианты у Чонсу в руках, и он отработал не только пред, но и постоплату. Клиент пока не отвечал, зато за дверью раздались шаги, и это стало поводом отвлечься.       Шаги стихли у входа в палату, щёлкнула ручка, засквозило по полу, и спасший Чонсу врач появился перед ним уже не размытым белым силуэтом, а чёткой фигурой мужчины немного старше, но ощутимо ниже ростом. Взгляд зацепился за две вещи — тонкие круглые очки в золотистой оправе и ярко-голубые пряди в чёрных волосах, — вроде бы, несочетаемые, но вместе смотрящиеся весьма неплохо.       — Как самочувствие? — спокойный и размеренный голос врача шепелявил и чем-то напоминал змеиное шипение. — Обезболку?       — Желательно. А так… Вроде, живой.       В чужом шумном выдохе слышится усмешка, но лицо врача остаётся серьёзным, а глаза чуть подщуренными, пока он роется в одном из ящичков в поисках шприца. Чонсу укладывается ровно, даёт снять перевязку и проверить рану, но почему-то очень хочет поговорить.       — Какие прогнозы, док?       — Рана неглубокая, задеты кожа и мышцы, — когда врач поворачивается к нему лицом, кажется, что его глаза меняют цвет, стоит посмотреть на них через линзы очков. — Реакции на препараты нет, значит, продолжаем лечение в установленном порядке. Постельный режим на неделю, не меньше, далее — по индивидуальным особенностям организма.       — Я быстро выздоравливаю, — Чонсу пытается криво улыбнуться, пока обезболивающее вкалывают около раны. — И, кажется, я у тебя в долгу.       Врач хмурится и поджимает губы.       — Поговорим о долгах, когда встанешь на ноги.       Он заканчивает с обработкой раны и меняет перевязку так ловко и быстро, как будто занимается этим всю жизнь. Чонсу мысленно стучит себе же по лбу — было бы странно, если бы врач не умел перевязывать, чего это он. Наверное, и правда не будет лишним отлежаться; палата кажется безопасной, но мешочек с бриллиантами было бы неплохо спрятать подальше с видного места. Обезболивающее начинает действовать.       — Может, познакомимся хотя бы?       Чонсу протягивает руку и не слишком ожидает того, какой холодной и сухой окажется протянутая в ответ чужая ладонь.

***

      Водолазка находится отстиранной от крови и зашитой — это приятный комплимент от заведения, на который Чонсу не рассчитывал. К нему в комплект идёт шуршащий внутри фольгой пенопластовый контейнер с едой, очевидно взятой навынос, лежащие сверху одноразовые палочки и бежевый стикер с очень неразборчивой подписью. В последний раз еду для Чонсу подписывала мама, отправляя его в школу, и от вынужденного больничного пристанища он этого совершенно не ждал.       Коридор был менее похож на больничный — деревянный дощатый пол со стёршимся кое-где лаком, расползающиеся плесенью стены и не самые яркие лампы на довольно большом расстоянии друг от друга. Внутри это здание напоминало большую коммунальную квартиру с одной общей гостиной, на палату или приёмное отделение не похожей, но искал Чонсу всё-таки туалет, который обнаружился по гулу труб в конце длинного коридора с ещё четырьмя дверьми и запасным выходом на улицу.       Других пациентов или медиков Чонсу не слышит и не находит, зато в той самой гостиной, тоже, как и палаты, разгороженной ширмами, находит Гониля — тот спит на узком и явно неудобном диванчике под старину, на груди раскрытая страницами вниз книга, а на плечах вместо халата кожаная куртка; от него пахнет дождём, улицей и совсем немного мясом.       Есть в своей палате Чонсу старается потише, отгоняя сморщенным носом и взмахами палочек в руке мысли о том, что вместо больницы случайно попал на курорт по программе «всё включено» — рана на животе и наложенные на неё аккуратные швы как-то к такому не располагали.

***

      — Мы здесь одни? — Чонсу спрашивает Гониля на утреннем осмотре; чувствует себя прекрасно, никаких нареканий не имеет, уже вполне справляется без обезболивающего. Рана заживает даже чуть быстрее положенного, что не может не радовать.       — Тебя это напрягает?       — Скорее… интересно, что это за место вообще.       — Считай, что частный госпиталь, — Гониль осматривает и обрабатывает рану даже слишком быстро и профессионально — загляденье, жаль, что недолгое. — Первое время работал в подвалах мафии, потом обзавёлся клиентурой на стороне и перебрался сюда — на своей территории спокойнее и всё нужное проще держать под рукой.       Мафия? Чонсу поднимает брови — тогда понятно, почему место на типичную больницу не похоже ни снаружи, ни внутри.       — Так смотришь, как будто самого на вечерней прогулке подстрелили, — у Гониля всё ещё прохладные руки, и от его касаний к тёплому животу хочется сжаться. — Камушки хотя и мелкокаратные, — кивок в сторону бархатного мешочка, так и не убранного с полки, — но чистые, и я не настолько слепой, чтобы этого не понять. Вряд ли ты их у себя во рту держал, чтобы по дороге не выронить — скорее, чтобы не отобрали и не нашли, если ты отключишься от боли. Любой другой медик уже вызвал бы полицию, чтобы произошедшим занимались они, а я, как ты мог заметить, пулевому ранению был не особенно удивлён и не в своё дело не полез. Ни на какие мысли не наталкивает?       Гониль слегка морщится, говоря об очевидных вещах, а Чонсу, находя это очаровательным, глуповато улыбается и думает, что где-то по пути обронил мозги. Впрочем, у него была уважительная причина не думать здраво — Гониль внушает доверие, да и врач он довольно неплохой — хотя Чонсу повезло не особенно-то знать толк во врачах.       — Я не очень хорошо отработал на последнем заказе, — поднимается на локти, когда последнюю полоску пластыря приглаживают на его коже. — Чёртов ящер слишком переживал за свою домашнюю сокровищницу и поставил такую охранную систему, которая не в каждом музее стоит на многомиллионных шедеврах.       — За тобой не было хвоста?       — Если только мой собственный, — отшучивается, встрепав волосы. Гониль в это время ставит напротив кровати стул и остаётся поговорить — Чонсу это почему-то радует.       Гониль оказывается чуть более болтливым, чем о нём подумалось — рассказывает о своём прошлом, об этом «частном госпитале», о мафиозной группировке, которая взяла его под свою опеку и которая стала первыми постоянными пациентами. Чонсу, как зачарованный, смотрит всё это время на его глаза, но так и не может поймать тот момент, в который они поменяли бы цвет, как в прошлый раз — признавать, что в полубреду показалось, не хочется, хочется видеть и чувствовать в человеке напротив что-то завораживающее и нереальное.       — Ты мило шепелявишь, — перебивает на полслова, задумавшись о звучании чужого голоса.       — А ты картавый.       — Я ведь кот, это вместо мурчания.       — А я змей, и это мой акцент.       Чонсу тихо смеётся, и Гониль, больше не делая вид, что глубоко обижен, немного улыбается уголками губ вместе с ним. Прелестно улыбается, чего от ядовитого змея и уставшего врача не ожидалось никак. Чонсу кажется, что он идёт на поправку, опережая график, только потому, что ему здесь удивительно нравится.       — У тебя обычно мало пациентов?       — Благодарю Бога за те дни, когда их нет, — Гониль снимает очки и протирает их полой халата. Чонсу всё ещё не может увидеть, как его глаза меняют цвет, и разочарованно фырчит себе под нос. — Иной раз четыре операции за сутки не предел, а я всё-таки немного человек — устаю, да и ребят этих, какими бы ублюдками ни были, жалко.       — А ассистенты? Я просыпался ночью, никого, кроме нас, не нашёл. Ты работаешь один?       Гониль шумно и тяжело вздыхает.       — Здесь, — имея в виду явно не сам госпиталь, — сложно оставаться просто ассистентом. Ты либо умеешь всё и сразу, либо не умеешь ничего и ждёшь, когда тебя спасут. Я сам за два года работы освоил на практике то, что в университетах преподают в течение шести лет. Это очень тяжело — кто-то не выдерживает, а кто-то, как я, занимает место в свободной нише и принимает всех, кого притащат, без разбора на левых, правых, преступников и праведников.       Последние слова Гониля приобрели в глазах Чонсу странный подтекст: перед лицом смерти все равны и все оказываются просто людьми, одинаково хотящими жить и одинаково за жизнь цепляющимися. Для врача, спасающего жизнь, нет разницы, кому принадлежит эта жизнь и сколько она стоит — хватает того, что это просто жизнь человека, такого же, как ты, твой друг или тот парень в конце улицы.       Это и правда тяжело. Особенно в те моменты, когда спасать приходится кого-то из близких или хотя бы знакомых — Чонсу кажется почему-то, что с постоянными пациентами, как их звал Гониль, сложнее всего, потому хотя бы, что страшно отдавать в лапы смерти того, кого из них же вырывал множество раз.       О том, умирали ли у Гониля пациенты, Чонсу не спрашивает — ответ на этот вопрос очевиден, но им обоим будет лучше, если оставить эту невыносимую правду прикрытой завесой наивной надежды. Холод палаты впервые за всё время становится неуютным.       — Сколько лет ты уже работаешь? — Чонсу переводит тему, поджимая плечи и ёрзая на кровати; уже может сидеть, оперевшись на железную спинку и несильно поджав коленки.       Гониль встаёт, отходит к узкой форточке под потолком и всё это время молчит. Ненадолго замирает, держась рукой за край оконного проёма, поднимается на носки, чтобы дотянуться до ручки и форточку прикрыть, и отвечает только на обратном пути к поставленному напротив кровати стулу.       — Двенадцать, — садится, подогнув полы халата, кладёт ногу на ногу и поправляет средним пальцем оправу очков. Глаза всё ещё остаются тёмными. — А ты?       — Всего — шесть лет, — Чонсу опускает коленки и решает, что лучше расскажет о себе. — Первое время промышлял мелкими кражами, таскал ворованное по комиссионкам и на барахолки. Потом несколько раз просили украсть определённые вещи, ещё потом — уже сводили через те же комиссионки с клиентами покрупнее. Когда меня задрало отдавать посредникам, которые ничерта по факту не сделали, процент от прибыли, дал контакты напрямую. С тех пор в таком режиме.       — Часто подстреливали?       — Вообще нет. Не попадался охране, не засекали камеры и сигнализации, никаких свидетелей или очевидцев. Если бы не этот грёбаный ящер… — шумный вздох, лишь чуть не перешедший в фырчание.       Чонсу не подстрелили бы. Он не забрёл бы в этот забытый Богом закоулок. Он не попал бы в руки Гониля и в его частный госпиталь с раной на животе.       Чонсу всё ещё помнит, что должен за спасение своей жизни, и всё ещё хочет с Гонилем рассчитаться, но чужой строгий взгляд (в исполнении так и не сменивших цвет глаз) пригвождает к месту и даёт понять, что лучше пока не об этом разговор не заводить.       — В жизни всегда будут такие вот «ящеры», которые ставят палки в колёса. Но ты молодец — неплохо продержался.       Виснет тишина, давящая и вязкая, как солёные морские воды. Тишина, которая затапливает собой время, чтобы в этом времени было место подумать. Чонсу пытается думать о том, что правда держался до этого времени классно, обходя и переступая мягкой походкой пумьих лап трудности и проблемы, но думает только о том, как бы Гониля вытащить на свет солнца — тогда глаза точно должны будут поменять оттенок.       Чонсу в силу своей кошачьей природы к топящей тишине раздумий не очень; Гонилю — змею, — кажется, всё равно.       Телефонный звонок пугает, раздаётся слишком громко для ушей, привыкших к тишине, заставляет ещё раз дёрнуть плечами и посмотреть в открытый дверной проём, из которого доносится гулкой трелью. Гониль никак не меняется в лице, убирает стул к стене и уходит, чтобы поднять трубку.

***

      — А…       Чонсу замирает на пороге гостиной, одной рукой всё ещё по привычке держась за рану. Если бы не она, сейчас смог бы обратиться в пуму и посмотреть издалека, какими склянками гремит Гониль. Обращаться ему пока что нельзя — врач не сказал своё авторитетное слово, — потому подкрадываться приходится по-человечески, переступая по застеленному ковром полу и стараясь не скрипеть подошвами высоких сапог.       — Я тебя слышу, — то, с какой увлечённостью Гониль продолжает свои дела, разговаривая с Чонсу, того одновременно удивляет и раздражает. — Лучше не подходи пока, переливаю яд.       Склянки в его руках были закрытыми, разного размера и форм — пробирки, колбы, бутылочки, даже карманная фляжка в кожаной обшивке стояла там же. Жидкость (по-видимому, тот самый яд) везде одинаковая — совсем чуть желтоватая, не очень приятно пахнущая и довольно густая. Из мелких склянок Гониль сливал всё в несколько больших, при этом проверяя консистенцию и что-то ещё, о чём Чонсу мог только предполагать, сдерживая желание…       — Ну спроси, — прозвучало от Гониля с лёгкой усмешкой в ровном голосе, пока он вновь нисколько не поменялся в лице. — За любопытство не кусаюсь.       — Твой яд? — Чонсу присаживается на край письменного стола, осторожно сдвинув стопку листов в сторону.       — Мой.       — А почему не сразу в большую банку сцеживаешь?       — Чтобы каждый раз за ней бегать? У меня по паре склянок стоит в каждой палате и в операционной, фляжку ношу с собой на улицу — яд проще сцедить сразу, чем ждать удобного случая, иначе будет не лечить, а калечить.       — А ты своим ядом лечишь?       — В основном. Чем старше змей, тем сильнее развиты ядовитые железы и тем сильнее концентрация, а пока я относительно молод, моим ядом ещё можно вылечить.       В неприятном оттенке запаха Чонсу наконец различает самую обычную человеческую слюну, видимо, попадающую в склянки вместе с ядом.       — Обезболивающее, которое я колол тебе, сделано из моего яда, — Гониль говорит это чуть тише, Чонсу не может не различить в интонации голоса. Чувства от этой внезапно упавшей информации двоякие — с одной стороны, всё-таки яд, с другой стороны, действительно помогает и ослабляет боль так, как не ослаблял ни один препарат до этого — мягко и быстро.       — Спасибо, — тоже отчего-то тише, чем было до этого, хотя они не секретничают. Приходится прокашляться, чтобы вернуть голосу громкость. — А как ты его делаешь?       — Не я. В таких, — Гониль обводит взглядом комнату, в которой личных вещей и сваленных по стопкам бумаг явно больше, чем медицинского оборудования, — условиях выделить из яда нужные ферменты нереально, этим занимаются в лабораториях. Раз в месяц или полтора мы меняемся — я отдаю сцеженный яд, мне передают сколько-то деньгами, а сколько-то медикаментами из яда прошлой партии. Другими тоже пользуюсь, но этим… — поджимает губы и замирает на миг, переставая выкручивать из колбы крышку, — доверяю, как самому себе.       Чонсу мягко усмехается — это логично и совершенно ему понятно; было бы странно, если бы Гониль свой яд только отдавал. Противоречивые чувства смягчаются, а в его глаза у Чонсу заглянуть так и не выходит — дужка очков закрывает радужку и не даёт понять, какого она всё-таки цвета.       Улыбка так и не проходит, хотя приглушённый смех и отдаётся тянущими прострелами в рану. Этот идиотский вопрос, только что созревший в голове, Чонсу не задаст точно — это уже личное и дурацкое, и если со вторым смириться можно, то первое — всё-таки неприлично. Но спросить очень тянет, и в этот раз вместо словесного разрешения Чонсу дожидается чужого взгляда и короткого кивка головой. Глаз Гониля не видно из-за бликов на линзах очков.       — А если… — голос сбивается на короткий смешок, — если тебя поцеловать, тоже можно отравиться?       — Вполне вероятно, — слегка разочарованно, как будто Гониль ждал более сложного вопроса. — Выделение яда — не всегда осознанный и контролируемый процесс, иногда он происходит совершенно без спроса и предпосылок. Предугадывая следующий вопрос — я сам насмерть не отравлюсь, организм имеет определённую устойчивость, но всё равно лучше не держать внутри.       Чонсу замолкает ненадолго, следит внимательно за тем, как Гониль закручивает две большие банки, и думает, что Гонилю совершенно нипочём ни куча вопросов, ни вперенный в него взгляд, ни даже то, что Чонсу спокойно гуляет по его территории, всё смотрит, везде лезет. Наверное, Гониль списывает это на природное кошачье любопытство — наверное, это оно и есть, раз Чонсу вместо того, чтобы отсыпаться у себя в палате, пришёл в гостиную и начал задавать вопросы под руку.       Но ему действительно было интересно, как у этого удивительного змея всё тут устроено, что происходит за железной дверью и внутри отделанных кафелем стен палат, почему он сам делает те или иные вещи и почему другие наоборот не делает. То, что Гониль кажется ему удивительным, его нисколько не смущает и не настораживает — мама в детстве запрещала дружить с рептилиями, а в юности Чонсу как поселился один, вцепившись всеми лапами в свою работу, так один и оставался, большую часть свободного времени отдавая сладкому сну.       Возможно, ему правда был нужен короткий отпуск, чтобы глотнуть свежего — даром, что больничного — воздуха и вспомнить, что бывает в жизни как-то по-другому.

***

      — Ты не спишь?       Даже в белом свете ночника — единственном, который есть в палате — глаза Гониля продолжают быть чёрными. Такими же, как накинутая на плечи кожаная куртка и капюшон толстовки, под который он заранее прячет голову — на улице снова моросит.       Чонсу сидит на соседней кровати, что ближе к открытой форточке, и дышит свежим воздухом, насколько может. Неформальный вид скидывает Гонилю возраста, и он кажется старше всего на пару-тройку лет; насколько точно — Чонсу не знает, а спросить как-то не соображает, пока переводит взгляд с форточки в палату.       — Будут пожелания в еде или ты будешь рад всему, что принесу?       Точно — о том, что он, вообще-то, хочет есть, Чонсу вспоминает не сразу. Организму нужны были сил на восстановление, и сон, конечно, их прибавлял, но вкусно поесть — святое. А еды как раз и не было.       — У тебя никогда, что ли, в запас нет?       — Всё верно, никогда нет. Физиологическая особенность, — Гониль снимает очки и убирает их в карман толстовки, чтобы линзы не запачкало изморосью, пока Чонсу вопросительно хлопает глазами. — Я засыпаю после того, как поем, а спать… иногда долго нельзя. Мне проще ходить на улицу тогда, когда я могу позволить себе уснуть — здесь недалеко довольно милый вьетнамский ресторанчик и рыбная лавка, кормят неплохо и относительно дёшево, так что прогуляться иногда стоит.       Чонсу меняется в лице дважды: когда Гониль упоминает вьетнамский ресторан — в глазах пробегаются заинтересованные искорки — и когда Гониль упоминает рыбную лавку — нос морщится, а глаза подщуриваются.       — Понял, никакой рыбы. Тогда… курица, как в прошлый раз?       — Лучше свинина. Или говядина, — Чонсу задумывается, что взял бы, будь в ресторанчике сам, вспоминает, что говядина стоит дороже, и тянется к карману на бедре, чтобы достать какую-никакую наличку. — А вообще, что возьмёшь, я потом вер…       — Чонсу.       Гониль впервые зовёт его по имени — у Чонсу пробегают по спине ледяные мурашки и непроизвольно выходит сглотнуть. То, как чужой голос шепелявит на втором слоге, впервые не кажется милым, как и тяжёлый, почти прожигающий взгляд, падающий сверху вниз.       — Рассчитаемся потом. На тебя уходит не так много, как тебе кажется.       Это последнее, что звучит между ними до того, как Гониль уйдёт, мягко закрыв за собой дверь палаты. Только после этого Чонсу позволяет себе недовольно фыркнуть и застегнуть клёпку на кармане обратно, пряча ноги под тонкое одеяло и морща нос теперь от удовольствия — воздух за окном прохладный и свежий, в палате свежо тоже, а к запаху лекарств он привык. От Гониля не пахнет ничем, даже кисловато-горьким ядом, которого наверняка прибавилось во рту.       Чонсу чужая жизнь кажется самую каплю романтичной. Спасать жизни, лечить раненых и больных, ходить под вечерней моросью за едой и засыпать с книгой в руках — звучит как что-то аристократично-высокое, как что-то очень комфортное и приятное. Краем разума Чонсу понимает, что, конечно же, ему только кажется — спасать жизни чрезвычайно трудно, оперировать в одиночку сложно и долго, тем более, если пациентов в очереди несколько, как рассказывал Гониль. И это если не брать в расчёт его связь с криминалом — такую же, как у самого Чонсу, разве что, наверное, чуть более глубокую и крепкую.       Яд, собранный в две большие банки, вряд ли идёт только на обезболивающие и другие препараты, и если одна инъекция лечит, то вторая наверняка способна убить. Даже если брать в расчёт то, что Гониль, по его же словам, ещё молодой и ядовит не слишком сильно — яд есть яд, а изменить концентрацию вещества в одном определённом шприце не так уж и сложно.       Чонсу встряхивает головой и не хочет об этом думать. Жалеет, что не поднял на Гониля взгляд — вдруг увидел бы, как меняется цвет его глаз, если он, конечно, от эмоций зависит. Но тогда вопрос — какие эмоции он мог испытывать утром на осмотре, если не происходило ровным счётом ничего интересного или особенного? Вообще, сейчас — первый за всё время раз, когда Гониль какие-либо эмоции показал, и Чонсу было неуютно от того, что они были, скорее, негативными. Вроде бы, ничего особенного, но осадок неприятно давил под рёбрами.       Ближе к приходу Гониля он выходит в гостиную и немного расчищает журнальный столик напротив узкого неудобного дивана под старину — вместо предложения сегодня поесть вместе. Теперь за Гонилем тянется шлейфом запах дождя и рыночной улицы, на плечах куртки и капюшоне подсыхают мелкие капли, а на лице, вновь под оправой оставшихся сухими очков, снова ни единого звоночка о том, что он чувствует или думает. Но судя по тому, что садится напротив и разбирает пахнущий мясом пакет, не возражает, и это совсем немного делает легче.       Чонсу почему-то хочется извиниться.       — А…       Гониль тихо хмыкает в ответ, поднимая взгляд от лотка с едой. Вбирает в рот кусочек мяса, облизывает губы и разрешающе кивает — почти так же, как кивал утром. Не злится, не шипит и не шепелявит на Чонсу — и это до улыбки, тянущейся по губам.       — А чем ты красишь волосы? Такой цвет яркий.       Напротив Чонсу дважды моргают, складывают в ладони палочки и оттягивают костяшками пальцев ото лба ярко-синюю прядку, забавно кося глаза.       — Я не крашу, — с полным ртом Гониль шепелявит ещё сильнее. — Естественный пигмент, потому и яркий. В природе ведь, — замолкает, чтобы проглотить, — чем ярче тварь, тем больше в ней яда, сам наверняка знаешь.       Чонсу на его фоне был блёклым и тусклым со своей светло-русой шерстью — это значило, что он совсем не ядовитый. Гонилю весь его яд можно было простить — хотя бы за то, что, кажется, едва заметный багрянец всё-таки мелькнул в его глазах.

***

      Телефонный звонок глубокой ночью раздаётся так же громко, как и днём.       — Хён, — голос Хёнджуна с той стороны звонка надрывный и всхлипывающий, как будто каждое слово даётся с большой болью, — слушай, я тут влип немного…       — Где ты? — Гониль ещё только вырывается из оков сна, наполовину свесившись с узкого дивана, но уже готовится ко всему — у Хёнджуна был особенный талант попадать в неприятности, и каждый раз страдала самая важная его часть.       — Я, кажется… — всхлип, пищащее айкание и несколько матерных слов, — кажется, крыло сломал. Не могу пошевелить совсем, в спину отдаёт сильно.       Теперь матерится уже Гониль. Это далеко не первая травма и даже не первый перелом, потому он знает, что делать, но нервный мандраж прошибает безжалостно сразу. Кости крыльев отличаются от обычных, и каждый новый перелом Хёнджуна лечить сложнее, чем прошлый, потому что повреждение касается там, где не касалось раньше.       — Где ты?       — Недалеко от тебя, на четыре улицы к югу.       — Недалеко, да? — Гониль редко шипит на кого-либо, но сквозь сон он намного злее, чем обычно. — Буду через пятнадцать минут. Считай.       Конечно же, считать не время — считать числа от нуля и выше, чтобы боль и паника не накрывали с головой. Гониль собирается быстро, но тихо, потому что в палате за полузакрытой дверью от громкого звонка дёрнулся во сне Чонсу. Взять с собой пару уколов обезболивающего, несколько заготовленных заранее шин, верёвку, бинт и нож. Выездной медик из Гониля так себе, но выбора у него немного — очки садятся на нос в две вмятые впадинки на носу так, как будто никогда из них и не убирались.       Дождь кончился, но улица всё ещё пахнет сыростью, из углов переулка веет плесенью и мхом, слёгший ветер не приносит запахи из вьетнамского ресторанчика. Идти куда-то ночью сложно — темно, хоть глаза коли, улицы путанные и узкие, откуда-то сбоку налаяли бродячие собаки, и всю свою злость Гониль громким шипением спустил на них. Хёнджун нашёлся и правда в четырёх улицах к югу, лежащим навзничь и, кажется, на куске трубы.       — Я хотел её выдернуть, но не смог даже руку поднять, — в уголках его глаз высыхают слёзы, сам он потрёпанный и ободранный — явно падал откуда-то и упал первым делом на левое крыло, многострадальное и успевшее пройти через три операции. Хёнджуну едва исполнилось двадцать, и для хищника — сипухи — его статистика травм почти смертельная.       — Придётся терпеть.       Крыло тяжёлое, давит на сам перелом и на спину даже слишком сильно, и поднять Хёнджуна хотя бы сидя с первой попытки не выходит. Хёнджун стискивает зубы и жмурится, но не кричит, и правда терпит, продолжая счёт. Гониль начинает подвязывать крыло и фиксировать его так, чтобы не дёргалось и не мешало, и времени на это уходит много, но задачу облегчает здорово — со второй попытки Хёнджуну удаётся опереться на руки и с помощью Гониля пересесть на коленки, давая наконец вколоть под кожу обезболивающее из сразу двух шприцов.       Рана на крыле с переломом никак не связана — получена от удара как раз об лежавшую под спиной трубу, кожа просто рассечена и требует лишь обработки. Показаться бы в больницу с таким крылом — туда, где есть рентген и где точно скажут, какой у перелома тип, как его нужно будет лечить и сколько потребуется времени на заживление, — но для начала Хёнджуна перетащить отсюда хотя бы куда-то; на улице всё ещё до промозглости холодно.       Встать оказывается испытанием — привязанное к телу крыло меньше провоцирует боль, но сильно урезает радиус движений. Хёнджун цепляется за Гониля, виснет на нём, но силится встать на обе ноги, хотя левую половину тела уже почти не чувствует — то ли от боли всё постепенно отключилось, то ли наконец-то сработало лекарство.       — Отнести тебя не смогу, ты весишь раза в два больше меня.       — И не надо, сам дойду, — уже хрипит Хёнджун, пока в глазах стоят туманом слёзы. — Идти-то здесь…       Идти всё-таки больше, чем лететь, и где-то на пятой тысяче счёта Хёнджун едва не осаживается на землю. Гониль ловит его и даёт опереться, хотя и сам уже устал, успел замёрзнуть и запыхаться. Яд скопился во рту, но как бы сильно ни хотелось сплюнуть его под ноги и пойти дальше, делать этого нельзя, и Гониль вместо того, чтобы плевать, только подхватывает Хёнджуна крепче и почти тащит его на себе — весящего в два раза больше из-за совиных крыльев, одно из которых, сломанное, привязано к телу.       Гониль верит в Господа, но чудеса творит не по его милости — своими руками, своей головой и опытом, своим расчётом на то, что всё будет хорошо. Прошлые переломы Хёнджуна он лечил по методичкам и справочникам, откопанным в Интернете и на блошином ряду, и Хёнджун неплохо вставал на ноги — упрямый, несносный мальчишка. В этот раз есть основание верить, что всё получится хорошо тоже, но сложность — высокая настолько, что даже профессионального травматолога пронзило бы сомнениями. Гониль хирург, и это далеко не его специализация, но надеяться — разве что на себя и на благодать Божью. И Гониль, стиснув зубы, продолжает верить, что на Чонсу его врачебная удача не закончилась.       Железная дверь и вправду очень уж тяжёлая, но резкий пинок Гониль себе не позволяет — открывает медленно и плавно, придерживает верхушки крыльев Хёнджуна, чтобы тот пролез в дверь, и тащит в палату — увы, во вторую от входа. В первой уже Чонсу.       — Как ты?       — Скриплю, — сипло, севшим голосом, который хрипом и воем рвётся наружу, но остаётся зажат в горле. — Что делать будешь?       Первым делом — споласкивать руки и сцеживать яд в любую пустую склянку. А пока кончик пальца давит во рту на ядовитую железу, прикинет, проще Хёнджуну отпилить крыло сразу или всё-таки попробовать этот очередной перелом выходить. Не то чтобы когда-то у Гониля был выбор.       Куртка и очки остаются на полке, а рукава закатываются до локтя, чтобы рукам было проще творить чудеса.

***

      У Чонсу тихая поступь и чуткий слух, не перебивающие друг друга и дающие через дверь соседней палаты, мимо которой он шёл по коридору, услышать ещё одно, помимо своего и Гониля, дыхание — сбитое, свистящее и сухое.       — Кс-кс-кс, — раздаётся из той же палаты так вымученно и обречённо, что Чонсу пробирает ознобом. И только потом возмущением от такого фамильярного обращения. — Пс-с-с, кошак, иди сюда.       Он заходит в палату, хмурясь, но как только смотрит вперёд, замирает с особой степенью ужаса на лице. Адская конструкция, на которой держится чужое рыже-белое в серую крапинку крыло, больше похожа на бюджетную версию распятия или средневекового орудия для пыток, чем на вполне себе эффективное медицинское оборудование; несколько натуго связанных между собой шин-распорок, держащие их куски бинтов, а в одном месте даже жгут, и открытая рана на верхушке крыла, на самой кости, где содраны и перья, и кожа, и даже мясо, не внушают доверия ну нисколько.       (Но Гониль сделал всё возможное, чтобы не дать крылу сложиться и сместить кость из более-менее правильного положения, а Хёнджуну оставалось только лежать смирно на животе и терпеть разом боль, неудобство, жажду и кучу других мерзких вещей, чтобы все усилия не пошли прахом.)       — Слушай, киса, — голос у парня-совы ещё хуже, чем дыхание, и Чонсу нервно сглатывает, пока тот легонько ёрзает и пытается не снести его расправленным крылом, — у тебя лапы не отвалятся принести водички и кольнуть обезболку? Всё покажу и расскажу. Хёна не трогай лучше, дай ему отоспаться.       Чонсу хочет задать безумное количество вопросов, но не задаёт ни один, лишь кивает не совсем определённо и уходит за водой. Стаканов и чайника в госпитале не водилось отродясь, потому ледяная из-под крана в пустой колбе — наилучший сервис, на который и пациенты, и сам врач могут рассчитывать. «Птенчик» (за «кс-кс» Чонсу в долгу не остаётся) не жалуется — аккуратно приподнявшись на локтях, пьёт с рук Чонсу так, как будто не пил никогда в жизни. У мальчишки довольно милое лицо и рыжая чёлка лезет в глаза (Чонсу тянется рукой, чтобы придержать, но на него смотрят так, как будто эту же руку отклюют, если тронет), но адская конструкция на крыле и слетевшее с уст «хён» в адрес Гониля напоминают Чонсу, что не всё здесь так просто, как кажется.       — Вы с Гонилем знакомы?       — Ага. Верхний левый ящик, тонкие шприцы без пометок, — «птенчик» довольно кряхтит, укладываясь обратно, а у Чонсу даже при всём его равнодушии сердце замирает от того, что конструкция на чужих крыльях на ладан дышит и очень сильно рискует развалиться. — А с хёном… Лучше, конечно, его не знать, но он мне уже… да я даже со счёта сбился, в какой раз он мои перья спасает.       — А почему не знать лучше? — шприцов без пометок оказывается несколько, и Чонсу приходится покопаться в ящике, чтобы найти тонкие.       — Как думаешь, хорошая жизнь у тех, кто с подпольными врачами знается? По себе хотя бы посуди.       Чонсу судит и с ним соглашается. Боязливо берёт в руки закрытый шприц и смотрит на чужую спину — он понятия, если честно, не имеет, как нужно делать уколы, и знает, что так здорово, как у Гониля, не получится. Если точнее, может не получиться совсем, а парня жалко — он и так не в лучшем состоянии.       — Повернись, — «птенчик» машет свисающей с кровати рукой и прихлопывает по выложенному плиткой полу самыми кончиками пальцев. — На тебе покажу, куда колоть будешь — до себя не дотянусь. Не боись, тут чистенько.       То, что здесь чисто, Чонсу знает. Устраивается на полу, подставляется чужой руке и ждёт.       — Вот так, — по нему чертят ребром ладони две полосы, — у меня крылья, а вот сюда, — давят кончиком пальца сильно, — будешь колоть. Понятно?       — Понятно.       Но страшно всё равно. С какой стороны, под каким углом, насколько быстро — этого Чонсу не поясняют. В шприце по-прежнему яд — не в чистом виде и наверняка ослабленный примесями, но всё же яд, и это Гониль с ним всю жизнь живёт, как Чонсу со своей шерстью, и это он понимает, как и что нужно делать. Но его, «хёна», ласково попросили оставить в покое, и Чонсу приходится через силу себе напомнить, что не такой уж он и беспомощный, как ему самому кажется.       Иголка входит в кожу проще, чем это представлялось, теряется маленьким бугорком под мелкими пёрышками на тонких стержнях. На рукоятку поршня Чонсу жмёт мягко, вводя обезболивающее медленно и осторожно. «Птенец» не издаёт ни звука — значит, всё в порядке, значит, у Чонсу получается. Это приятно, особенно человеку, который из врачебного ничего серьёзнее антисептика и пластырей в руках не держал.       Его благодарят коротко и просто, запрятанно под ухукающий кашель. Дальше разговор у них не идёт, хотя у Чонсу и вертится на языке куча вопросов, но он решает оставить в покое не только Гониля. Разве что…       — Ау! — «птенчик» дёргает ногой и шипит от боли, когда в бедро сзади ощутимо впиваются острые кошачьи ногти.       — Это тебе за «кыс-кыс».

***

      Прогулка до вьетнамского ресторанчика занимает гораздо больше времени, чем Чонсу планировал. Не только потому, что самому себе он обезболивающее вколоть побоялся, но и потому, что приходилось прятаться — его вполне могли объявить в розыск. Кошачья наглость позволила ему взять вещи Гониля — толстовку с капюшоном и куртку, — но пациентская благодарность и банальное чувство долга за свою жизнь вряд ли оставят его в покое. Впрочем, здесь никто не старается рассмотреть его черты лица и в нём узнать «того самого парня из телевизора-репортажа-объявления», коим Чонсу себя уже успел посчитать. Это приятно всё же, и он на обратном пути даже немного задерживается, чтобы подышать воздухом с улицы, а не из раскрытого окна палаты. Всё-таки он скучает по свободе, хотя и понимает, что на какое-то время лучше прижать лапы и хвост в безопасном месте, отсидеться, зализать раны, рассчитаться с Гонилем и… познакомиться нормально? Было в этом простом враче что-то такое таинственное и неизведанное, что Чонсу цепляло.       Но время для прогулки он, конечно, выбрал не самое удачное.       Большой чёрный джип, припаркованный поперёк двора, ничего хорошего не сулил. Гониль говорил о том, что ходит под крышей у какой-то группировки, но Чонсу даже предположить не мог, что окажется втянут во всё это так быстро. Ему своих проблем на хвост и задницу хватало. Или, быть может, это не та группировка, а люди ящера, пришедшие за ним? Будет очень плохо, если из-за него пострадают Гониль или «птенчик», но это даёт в голову пониманием того, что стоянием на улице Чонсу ни себе, ни им не поможет. Он игнорирует неприятный запах крови, но замечает несколько её капель на асфальте и ступенях, пока поднимается и вслушивается в происходящее.       Гониль правда был готов благодарить Бога за те дни, когда у него не было работы, но эта неделя заслуживала всех проклятий мира, и не только потому, что его разбудил визжащий крик Гаона, но и потому, что с ними произошло.       — Я думал, быстро порешаем этих ублюдков и смотаемся оттуда с выручкой…       — Но ублюдки порешали вас, — Гониль шепелявит злобно, но на свой счёт это никто не записывает. Ни Гаон, ни взявший на себя главенство Джуён не могли знать, что те самые ублюдки их отпускать не захотят. Как итог — ранены все; двое из подручных особенно тяжело, Джуёну прострелили колено, Гаон и сам с пулей в плече, но помогает затащить сразу всех в операционную, шипя от боли и переливая волосы разными оттенками красного, а лицо — мертвецкими оттенками сине-зелёного белого.       Джуён в сознании и даже говорить может, и его по его же просьбе решают оставить на потом — Гониль здесь единственный врач, а у него ещё двое при смерти, и сначала их бы осмотреть и решить, кого первого резать или зашивать, хотя времени на эти решения и нет — счёт в обоих случаях на минуты, если не на секунды, и Гониль торопится, хотя и остаётся по-змеиному равнодушным, но…       Одному из раненных, подстреленному в грудь и живот и давно уже потерявшему сознание, он проверяет пульс, после чего поджимает губы и снимает очки.       — Этот всё.       Гаон хрипяще вдыхает и широко раскрывает глаза, Джуён, едва это слышавший, насупливается, чтобы спрятать под этим отчаяние и горькую тяжесть своей вины. Гониль остаётся собой и переходит к другому пациенту, ему тоже проверяет пульс, и пока Гаон до скрежета стискивает зубы, чтобы не заплакать, закатывает испачканными в чужой крови ладонями рукава и надевает перчатки. Гаон не спрашивает, нужен ли Гонилю ассистент на операцию, всхлипывает, но остаётся и ждёт команды его тихим, ровным голосом.       Чонсу вскальзывает почему-то в палату к «птенцу», упирается свободной рукой в дверной косяк, прячась носом в сгибе локтя, и впервые за очень долгое время вспоминает о Боге — потому что больше просить о благополучии некого.

***

      — Ну и задницу ты отожрал!       Джуён коротко ржёт, потому что чтобы Гониль разряжал обстановку — да когда такое было. Гаон не смеётся, пока, держа Джуёна с другой стороны, помогает оттащить в палату так, чтобы прооперированное колено не задеть и не травмировать того паче. Гониль запыхивается сильно, потому что Джуён тяжёлый, а сам он не такой уж и крепкий — точнее, не крепкий вовсе, — потому что был разбужен на тяжёлые операции после того, как добрую половину ночи собирал Хёнджуну кости, потому что работу свою он, на самом-то деле, ненавидит за все эти двенадцать лет до жути.       Только вот очередным всхлипом вместо него давится снова стискивающий до боли зубы Гаон.       — Виски в средних дверках наверху, — лёгкое похлопывание по спине рукой уже без перчатки, и Гониль уходит в ванную.       Виски и правда там, в дверках под старину шкафа с тремя секциями, на деревянной полке, разве что без резных роксов с толстым днищем. Гаон вытягивает пробку и пьёт из горла, медлит недолго, отпивает ещё и начинает разгребать комнату. К приходу Гониля, у которого на лице сохнут ледяные капли воды и собираются почти фиолетовые синяки под глазами, Гаон уже почти лезет в рану сам, но получает по рукам и молча терпит, пока Гониль зашивает ему плечо — и это последнее, что Гониль сделает сегодня, хотя время едва-едва успело перевалить за полдень.       Гаон давится всхлипами, пытается дышать глубоко и размеренно, чтобы успокоиться, но ему всё равно нехорошо, даже после нескольких добрых глотков виски. Оно начинает действовать позже, притупляя боль и разливаясь по телу тёплыми волнами вместо истерики и подступающих приступов слёз. Это не первая смерть — ни у Гаона, ни уж тем более у Гониля, — но всё равно тяжело, больно, обидно и страшно. Гонилю тоже — он, в конце концов, не железный.       Чонсу высовывается из палаты только потому, что снаружи более-менее успокоилось. «Птенчик» спал, пока действовали обезболивающие, а ком в горле… нет, всё ещё не пропадает — особенно когда взгляд цепляется за сосредоточенное, но такое измученное усталостью лицо Гониля.       — Ты помнишь Хёнджуна? — спрашивает у Гаона, завязав последний узелок на его плече и отлучившись к ящикам.       — А, совёнка твоего? — он помнит, ерошит вновь побелевшие до своего нормального цвета волосы, и хотя голос у него севший, но слегка улыбающийся.       — Он во второй. Зайдёшь поздороваться?       На ладони у Гониля две таблетки, которые он протягивает Гаону и просит выпить.       — Я надеюсь, ты травануть меня решил, — взгляд поднимается потеряно-отчаявшийся, глаза покрасневшие и опухшие. Гониль не решается бряцать про то, что одного трупа на сегодня ему вполне достаточно, только хлопает ещё раз по плечу (здоровому) и роняет себя на узкий диван, закрывая глаза.       — Джуёну оставь, — и ему ни руками, ни даже взглядом не надо показывать на бутылку виски, чтобы было понятно, что речь о нём. Гаон кивает и, вернув Гонилю похлопывание по плечу, уходит в палату к Джуёну, гремя поясными цепочками по кожаным брюкам. Чонсу он не замечает, а тот и не стремится показываться, пока не убеждается, что с Гонилем останется наедине. Еду он бесшумно оставляет на столе, даже не шурша фольгой внутри пенопластового контейнера, и так же бесшумно прячется в палате, но с единицей, которая, оказывается, всё это время была нацарапана на дверном косяке.

***

      Вместо крови в госпитале снова пахнет хлоркой и спиртом. Чонсу до последнего надеется, что не увидит этого, но он видит — то, как Гониль, стоя в коридоре на коленях, оттирает непонятного цвета ветошью пятно от пола. Древесину давно уже разъело химикатами, но самое страшное — в том, что эти же химикаты сейчас разъедают Гонилю руки.       — Спасибо, кстати, — он не оборачивается к Чонсу и даже не останавливается, чтобы с ним поговорить. — Но тебе, вообще-то, было нельзя так далеко ходить.       — Я почти здоров, — Чонсу обходит его, забирает из рук ветошь и, ухватив под локоть, заставляет встать с пола. — А тебе бы…       — Давай я сам себя лечить буду? — без нажима или раздражения, просто врач здесь он. Чонсу это понимает, но отпускать не торопится, хотя Гониль и дёргает рукой. Отпускает всё же и виновато косится в отмытый пол, но шанса заглянуть в глаза не упускает. Гониль, видимо, всё же так и не уснул, а теперь ходит полупризрачной тенью по госпиталю и ищет, чем бы занять себя. Цвет его глаз Чонсу не понимает из-за того, что на контрасте с синяками они кажутся ещё темнее, чем есть на деле.       — И часто у вас так?       — Спроси другое.       — Птенчик. Давно знакомы?       Разговоры о Хёнджуне Гониля отвлекают, и он цепляется за них, пока Чонсу (вот же настырный кот) помогает ему с уборкой в коридоре и на крыльце. В операционной уже никого нет, но о том, почему, Чонсу спрашивать не решается, вместо этого слушая про непутёвого совёнка, у которого крылья и жизнь поломаны практически с одинаковым счётом.       — Так что… — Гониль складывает ладони и прижимает их к груди. — Я буду рад, если тебя больше никогда не увижу.       В любом другом месте это было бы оскорблением, но от подпольного врача — пожелание всего наилучшего, самое искреннее из тех, какие Чонсу вообще слышал за свою жизнь. Гониль не говорит вслух, не давится всхлипами, не подвывает и не ютится хоть к кому-нибудь, чтобы свою печаль заглушить, и в этом его огромная сила и одновременно самая жестокая слабость. Чонсу почти что рвётся, чтобы его обнять и уткнуть в своё плечо, но осекается, не сделав и полвздоха в его сторону. Он понимал, конечно, что Гониль многим старше и взрослее, но сейчас эта разница ощущалась настолько остро, что Чонсу почувствовал себя бестолковым котёнком.       — Ты не заходил, кстати, к Хёнджуну? — откуда-то со стола берётся лист для записей, на котором Гониль чертит подобие таблицы и в который вписывает что-то, что всё это время держал в голове.       — Заходил. Он попросил кольнуть обезболки. Которая из яда.       — Один?       — Один.       Выдыхает Гониль… обнадёженно?..

***

      «Ты в норме. Швы через пару дней могут снять и в обычной больнице. Если хочешь, иди и не возвращайся».       Чонсу прячет стикер под чехол телефона и озирается по сторонам. В новостях ни одной точной его приметы не было, но он всё равно решил залечь на дно, чтобы не навлечь на собственный хвост ещё больших проблем. Получил своё за бриллианты — и сразу спрятался, выключив «рабочую» сим-карту и даже вынув её из мобильника, чтобы было меньше шансов его найти. Запах хлорки въелся в одежду и рюкзак настолько сильно, что даже после стирки с кондиционером не прошёл, и почему-то именно его Чонсу не мог терпеть сильнее всего.       Какая к чертям обычная больница, думает, всё так же прячась под капюшоном и ныряя в переулок. Правда, тут же выныривает обратно и делает вид, что просто стоял — оттуда выходит странноватого вида песец с огромным таким, совершенно не подходящим под широкую сиреневую рубашку и драные джинсы, саквояжем, который несёт обеими руками и едва держит. В саквояже гремит стеклотара, и Чонсу вспоминает, что Гониль сцеживает яд.       Крыльцо с железной дверью изменилось лишь только тем, что в этот раз Гониль на нём не в белом халате, а в своей куртке поверх той самой толстовки, которую брал у него Чонсу.       — Я это… — он мнётся и чешет затылок, потому что Гониль просил не возвращаться, а он взял и вернулся. С двумя контейнерами домашней еды, парой бутылок виски и тем, что ещё Гонилю должен был.       — Ты куришь?       — А?       — У тебя в рюкзаке сигареты видел, — Гониль снимает очки и протирает стёкла рукавом кофты. — Покури, пожалуйста. Мне нельзя, хоть подышу.       Чонсу не сразу понимает его, но снимает рюкзак со спины, ставит его между ними на ступеньку и подкуривает. Впервые с момента ограбления.       Гониль тянет носом слышимо и ощутимо, совсем не по-змеиному, и Чонсу решается дышать в его сторону. Это не так уж и страшно, как ему думается, и он даже хихикает по-глупому, представляя, как они выглядят со стороны, но залипнуть на лицо Гониля, чуть менее замученное и усталое, ему оказывается важнее. Солнце встаёт в зенит над этим забытым Богом закоулком, и Гониль жмурится, подставляясь свету. Чонсу не знает, сколько ему лет, но на свой возраст он такой — расслабленный и спокойный — не выглядит нисколько, особенно с ярко-синими прядями в волосах.       — Я просил тебя не возвращаться.       — А я вернулся, — и пускает в ход самую тупую отмазку: — Швы снять.       Гониль не поднимает век, но смотрит под ними в сторону Чонсу, и тот вспоминает, что именно было ему до жути любопытно.       — Посмотри на меня.       — Зачем?       — Интересно, какого цвета у тебя глаза.       Чонсу ждёт всего, чего может ждать, но не того, что Гониль и правда на него посмотрит. Красными, как кровь, глазами.       — Ничего удивительного, — взгляд отводит быстро, — как у многих куфий.       А вот Чонсу взгляд отвести едва может. Так и сидит, пялится на Гониля, совсем позабыв о том, что в руке тлеет сигарета. Между прочим, для него.       — Сколько тебе?       — А ты досье на меня собираешь? — всё тем же ровным голосом, в котором эмоций словно не бывает вовсе. Несколько дней назад они обсуждали цвет его волос и вместе ужинали едой из вьетнамского ресторанчика, пару дней назад Гониль похоронил ещё одного своего пациента, но спас как минимум двоих, а сегодня попросил покурить для него и показал глаза — незабываемые. Чонсу всё ещё кажется удивительной чужая жизнь, хотя он и понимает, что сам — не выдержал бы такую ни за что.       Но кошачье любопытство Гониля не бесит нисколько, вообще-то. Он, быть может, и рад был рассказать что-то Чонсу, но Чонсу ведь вернётся. Хотя бы ради его красных глаз и еды из вьетнамского ресторанчика.       — Пойдём, сниму тебе швы, — Гониль с места почти подскакивает, и на него это так не похоже, что до Чонсу наконец доходит, насколько на самом деле его здесь видеть не хотят. Но походка у котов мягкая и бесшумная, и он прийти сможет так, чтобы Гониль его не увидел и не услышал даже. Ему почему-то очень хочется сюда вернуться, хотя и не как пациенту. В госпитале должно быть неуютно, болезненно и солоно от чужих пролитых слёз, но Чонсу здесь удивительно. Просто удивительно, без всяких дополнений.       И он бы, может, подумал о том, чтобы сюда больше не приходить, если бы Гониль кончики его пальцев, цапнувшие за холодную ладонь, оттолкнул. Но Гониль ладонь почему-то к нему поворачивает, и это оказывается доходчивее любых слов.