Посох и когти

Шип мчится прочь из Центрограда – его моральные силы были на исходе. Первое время он жил в Рое как настоящий бог: ему приносили еду, выполняли все желания, к нему липли морфы и морфки, в надежде остаться наедине. Больше всего зелёного раздражали постоянные прикосновения грязных рук – птичьи, кошачьи, коротыши, хомоморфы. Здесь жили те, кто либо годами ждал новую работу (строительство, копание ям и тоннелей, перевозка и погрузка материалов – что угодно), либо просто опустились об безделья и уже больше напоминали созданий, чем морфов, либо старики, от которых отказалась жизнь. Царила атмосфера безысходности и свободных нравов, было много грязи и запахов. Этому месту не зря дали такое название: Рой напоминал сотни коробок, выложенных друг над другом и выставленных ровными рядами, чтобы ветер запутывался в лабиринте и тепло сохранялось дольше. Сверху ряды накрывали досками, чтобы дождь и снег не так упорно проникали между проходами. На каждого морфа выделялось одинаковое количество места – половина роста в высоту, один средний рост в длину. Казалось, что те ютятся в многоэтажных гробах. Отовсюду торчали самые дешёвые, самые толстые и грубые гвозди – каждый рвал об них свою и без того захудалую одежду. Большие спали внизу, поменьше и потоньше наверху, но конструкция всё равно качалась и трещала, приводя Шипа в ужас. Ему выделили коробку побольше, в самом центре, где обычно восседала Мамка Пчела. Она руководила всеми этими морфами: раздавала указания по починке Роя, селила и расселяла, улаживала конфликты; одних посылала побираться по внутреннему городу, других – добывать еду, работая на ближайшиех хозяйствах хомоморфов и коротышей. Иногда появлись два-три хорошо одетых неизвестных, предлагавших Мамке Пчеле сделку – та отбирала нужных морфов и посылала работать на благо остальных. Вся эта система работала и гудела, держась только на авторитете своей предводительницы. Зелёный удивлялся, что её не почитают как бога, а потом услышал, как ночью кто-то шептал про себя: «Мамка Пчела, не оставь, Мамка Пчела, не оставь». И это было не единожды. Спустя какое-то время такой жизни он начала задыхаться. Шип стал раздражительным, агрессивным, постоянно слал морфов прочь от себя. Те первое время слушались, но чем дольше он здесь оставался, тем сложнее ему было остаться в одиночестве. Его прекрасный серый плащ покрылся разноцветными пятнами грязи, следами от рук, дырами от выпирающих гвоздей. Сапоги постоянно кто-то хотел стащить и сварить, даже не смотря на тот высокий статус Шипа, в который сами же окружающие его возвели. Дни тянулись бесконечно – холод, голод, грязь, прошения, касания. Морфы приходили и уходили на работы, о которых договорилась Мамка Пчела. Сама она постоянно покидала Рой, чтобы обеспечивать его нужды или для помощи другим несчастным. Но Шипа никто не отпускал – все боялись, что «спаситель» вновь сбежит от них. От него что-то ждали, но совершенно не задумываясь чего. «Зеленокожий Дьявол» просто был, его просто слушали, его просто почитали и славили, но что он должен делать – никто не понимал и не хотел (или не мог) понимать. Однажды ночью, в попытке остаться в одиночестве, Шип вскарабкался на самый верх, в недавно освободившийся «гроб». Сквозь дыры в досках он видел звёзды. Сдавленный вой вырвался из его груди. Зелёный обнял свой драгоценный посох – всё ещё прекрасный и чистый – и свернулся в нечто маленькое и жалкое. Тогда он решил бежать: отодрать доску было нетрудно, хоть и пришлось раскачать всю конструкцию, в страхе, что его заметят. Однако тряска от постоянного ворочания на верхних «этажах» здесь происходила постоянно. Шип медленно полз по доскам, стараясь издавать как можно меньше шума. Рой казался бесконечным. Дальше был прыжок на соседний дом с соломенной крышей – Шип провалился к спящим морфам сквозь ветхие доски и вязаные клочки соломы. Поднялся крик – он быстро разглядел дверь и помчался прочь из города. Пришлось перелезть через земляной вал под крики неспящих стражников. Шипу было уже всё равно – просто бежать, снова не зная куда. Ноги привели его в заснеженный лес далеко на холме, вдали от небольших хозяйств и Центрограда. Зелёный потратил много времени на то, чтобы собрать себе шалаш из веток и сухой травы. Он копал снег голыми руками в поисках мороженных листьев, рвал ветви редких елей. После он забрался внутрь и только тогда понял, что его бьёт мелкая дрожь. Шип был счастлив – впервые за долгое время пребывания в Рое; радость от побега на какое-то время затмила всё, что он испытал. Немного согревшись, он уснул. Однако город не отпускал его. Проснувшись он тут же пошёл искать место среди холмов, откуда будет виден Центроград. Тоска схватила его сердце ледяной когтистой лапой. Но сейчас он не мог думать – нужно было выживать. Шип помнил, что без еды и в холоде он уснёт, но стоит замёрзнуть окончательно – он умрёт. Он снова стал рыться в снегу среди кустов, выискивая жухлые ягоды. Несколько часов хождения по лесу дали немного – мышиная нора. Зелёный запустил внутрь руку и смог вынуть спящую мышку. По пути к шалашу, Шип свернул ей шею и с трудом развёл огонь – это были крохи, но это было хоть что-то. Так продолжалось пару дней. Однажды ночью он снова брёл по лесу под блёклый свет луны, в надежде разглядеть ночную птицу – они были гораздо крупнее и не такие пуганые, как летающая днём мелочь. Шип делал несколько шагов, прислушивался, долго стоял на одном месте, затем снова продолжал движение. Однако его самого настиг охотник – стрела вонзилась в плечо, он упал. Бесконечные звёзды стали плыть от внезапной боли. К телу подошла чёрная фигура в широкополой шляпе. Жёлтые глаза с тончайшими вертикальными зрачками светились в ночи как луна. – Ты Эрр Вассар-Пат?! – воскликнул Шип. Глаза начальника тюрьмы сощурились, руки опустили лук. – Не тот, – без эмоций прошипела фигура. – Зачем ты?!… – Добыча ес-сть добыча. Но ты не та. – Ты охотишься на морфов?! – На прес-ступников, не морфов. – Какая разница? Что я сделал? – Нич-чего. – Тогда?!… – Пойдёш-шь? – спросил он, протягивая руку. – Кажется, да, – аккуратно вставая проговорил лежащий на снегу, – но боль невыносимая. – Нет невынос-симой, – так же спокойно сказал Эрр. Опираясь на плечо охотника на морфов и собственный посох, Шип смог проковылять до небольшой избушки в глубине леса. Вокруг росли высокие широколапые ели, поэтому найти её здесь было практически невозможно. Эрр практически скинул Шипа на пол и побрёл искать что-то. Раненый ныл от боли, стараясь проверить, куда именно вошла стрела. Как ни странно, она не задела ничего важного – вошла чуть ниже дальней стороны ключицы и только повредила мышцы плеча. Начальник тюрьмы вернулся со свечой, ножом, бинтами, лунной водой и чем-то ещё. – Будет быс-стро, – проговорил он, разрезая плащ и нижнюю рубашку. Стрела обломана, конец с остриём протолкнут и вынут; лунная вода льётся на рану – Шип кричит, Эрр затыкает ему рот вырезанным ошмётком плаща. Что-то сыплется на плечо, подносится свеча – вспышка, боль, стон. Эрр бесцеремонно переворачивает раненного и проделывает то же с другой стороны. – Одеж-жда. Мешает. Шип второй рукой пытается снять с себя остатки рубашки с плащом, ему помогают. Снова лунная вода с обеих сторон, затем что-то прохладное наносится на прижжённую рану, и лишь тогда холодные бинты ложатся сверху. Вымотанный Шип сидит на скамье в остатках своей одежды и тупо смотрит в одну точку. Вокруг кромешная тьма – светятся только жёлтые глаза. На столе рядом пляшет огонёк свечи. – Что з-здесь? – спрашивает Эрр. – Здесь? Изба? – Нет. Ты з-здесь. – Что я здесь делаю? – Да. – Мне пришлось жить в Рое, но я не выдержал и сбежал жить в лес. – Выж-живать одному. Уваж-жение, – Эрр кивнул ему. – Не знаю, что здесь заслуживает уважения. Я многое сделал, о чём жалею. Теперь не знаю, куда податься. – Я уваж-жаю тебя, – снова сказал начальник тюрьмы, подойдя ближе, – Раньше – нет. – Как это раньше? Когда? – встрепенулся Шип. – Давно. Когда маленький. – Ты знаешь меня? Кивок. – Расскажи? – Далеко. В приюте. Ты брос-сил меня в огне. Шип вгляделся в бинты по всему лицу Эрра. – Это из-за меня. – Да. Ты брос-сил меня. Зелёный ужаснулся. – Расскажи, я же ничего про это не помню, правда! – Шли с юга. Торговали. Родители погибли. Ц-цветик помогала нам. – Ты тоже её помнишь? Сколько же тебе лет? – Много. Я оч-чень стар. – Расскажи! – Приш-шли морфы, с-стали лить горящ-щее в камнях, всё горело от… – он указал на стрелы, – Цветик наш-шла нас, отвлекала других-х, ты бежал, я упал. Ты не вернулс-ся за мной. Шип в ужасе смотрел на Эрра. – Прости меня… – прошептал он, – Как же ты выжил? – Один. Выж-живал. Бежал. В лесу, как этот. Маленький. Я был не как морф-ф. Меня наш-шли. В приюте здесь… – он указал в сторону Центрограда, – научили говорить. Но я не морф-ф. Я не з-знаю, кто я. Я выж-живаю. – Я тоже не знаю, кто я, – сказал Шип. – Выж-живай, – ответил начальник тюрьмы. Он заметил посох, который раненый тащил с собой, указал и спросил: – Что? – Это мой посох, моё оружие. – Необыч-чно. Покаж-жи. Здоровой рукой Шип поднял посох и передал его Эрру, тот взял, встал и с размаху ударил им по чем-то в темноте – раздался треск и звон. – Сильный, – сказал он только, – Что ещ-щё? – Что ещё у меня есть? – Умееш-шь. – Только это. Эрр подошёл к двери и сказал: – З-за мной. Шип ничего не понимал, но поднял с пола посох и пошёл за Эрром. Рана ныла, голова кружилась, но высказать слабость он не мог себе позволить. Они вышли к берегу реки – одной из тех, что сливаются в пять сторон от Центрограда. Из заснеженных кустов его провожатый вытащил небольшую лодку. – С-со мной, – скомандовал он. Шип и Эрр едва умещались в лодке вдвоём, от края до воды было чуть меньше ладони. Зелёного знобило от холода и кровопотери. На горизонте мелькали проблески рассвета, первые лучи заколыхались в дымке над водой. Центроградские крыши медленно покрывались сиянием. Едва не теряющий сознание Шип впервые смотрел на солнце, как на глаз божества – что-то в нём таяло, ловя первые лучи солнца. Его тело изголодалось по теплу. Он отключился на середине пути. *** Снова знакомый потолок, знакомый голос, он снова лежит на деревянном полу на одном балконов храма Сутош. – Как же тебе не везёт, Шип, – говорит морфка совсем рядом. Его плеча нежно касаются белые руки, распущенные чёрные волосы щекочут лицо и шею. – Перчатка! – чей-то строгий голос, – Подойди! – Да, сейчас. Удаляющиеся шаги, но не настолько далеко, чтобы Шип не слышал. – Ты слишком много внимания уделяешь этому раненному. – Да, светлая Аныг. – Ты что, забыла об обете? – Нет, светлая Аныг. – Я всё вижу, Перчатка. Прекрати это! – Я просто ухаживаю за ним, светлая Аныг. Большая старая хомоморфка удаляется, лёгкий шаг несётся обратно. – Я ещё не закончила с тобой, – нежно шепчет морфка, – Это всё, что мне светит – просто быть рядом и помогать, когда с тобой снова что-то случится. На плечо Шипа капают слёзы. – Я даже начала ждать это... А пока прощай. Снова забытьё. *** Шип провалялся в бреду несколько дней, а после восстановления начальник тюрьмы повёл его за собой и выдал одежду стражника. – Серое к с-серому, – сказал он только. Зелёный просто повиновался каждому его слову, даже научился понимать простые короткие указания – длинные речи Нефрис в сравнении с этим были для него лучшей песней на свете. Теперь Шип стоял перед Эрром в тренировочном зале левого крыла. На нём Шлем из железа, ткани и металлической сетки, стёганая куртка, такие же штаны, плотные перчатки, высокие матерчатые сапоги. В руках – посох. Фигура в чёрном выглядит всё так же – тело закрыто полностью, а где не справляется одежда, появляются бинты. Даже на поединок он вышел в широкополой шляпе, сдвинутой насторону. В его руках был деревянный меч. По периметру зала выстроились стражники – всем было интересно посмотреть на странного новичка, которого притащил из леса такой же странный начальник тюрьмы. Как ни странно, но глава Мира, Эхош из птичьих, и Эрр Вассар-Пат с далёкого юга обладали одинаковой властью над стражниками: первый благодаря должности, второй благодаря незыблемому авторитету и выслуге лет – никто не смел отказать или ослушаться начальника тюрьмы, что бы он не приказывал подчинённому, пусть и не прямому. Пока глава Спокойствия, Однотом из валуньих, редко выбирался из своих казарм, разбросанных по всему городу для быстрого реагирования на пожары и беспорядки, глава Мира и начальник тюрьмы часто собирали подчинённых в тренировочном зале левого крыла и устраивали показательные поединки. Победителя ждал отгул. Но чтобы новичок сразу выступил против самого Эрра Вассар-Пата – это было впервые. Поэтому морфов в сером в зале собралось достаточно много. – Покаж-жи, – сказал Эрр, кивнув на посох. Шип дано не ощущал в себе столько силы и страха одновременно – он стоял на месте. Тогда движение начала фигура в чёрном. Эрр медленно приближался к противнику: он двигал одной лишь рукой, посылая меч то в одну открытую сторону Шипа, то в другую. Зелёный отражал атаку, выставляя посох то в одну сторону, то в другую, но всё остальное время продолжал держать его перед собой, чтобы оставить место для манёвра. Ему приходилось отступать, но выбрать линию поведения было сложно – яркие жёлтые глаза мутили разум и сложно было сконцентрироваться. Шип решился на попытку: он отпрянул на расстояние своего роста, перехватил посох почти за конец и резко опустил его в сторону головы Эрра. Тот защитился подняв меч над головой, но зелёный всё равно пробил защиту и совершил тычок в грудь противника – вес и длина посоха были на стороне зелёного. Начальник заметил это и повернул корпус, чтобы обойка его не коснулась, а затем совершил выпад, проскользив грудью вдоль дерева – он коснулся мечом плеча Шипа. – Кас-сание, – сказал он, – Продолжаем. Посох снова взят в положение перед собой. Шип решает действовать осторожнее, он тоже совершает осторожные выпады в сторону противника, но Эрр больше не поднимает меч для защиты, а, как и зелёный, едва отводит деревянный клинок от центра. Шип решает сделать по-другому: снова высокий подъём посоха – противник стремится проскользить под ним, чтобы нанести удар, но зелёный круговым движением переносит удар посоха прямо в ноги. Эрр подпрыгивает над летящим деревом, хватается рукой за середину посоха и перекидывает себя в Шипа. Тот от неожиданности отпрянул в сторону, но летящий вперёд противник успел резануть чётко по шее, закрытой высоким воротником стёганой куртки. Приземлился он на ноги в одном росте от него. – Было интерес-снее, – сказал он, обернувшись, – Теперь достань… Он указал большим пальцем в матерчатых перчатках на свою грудь. Шип понял, что от него хотели, но не понимал, как это сделать – Эрр казался неуловимой тенью, а его любимый посох – просто палкой. Очень красивой палкой. Но у неё было два конца – обоими можно было нанести удар. Шип снова нанёс прямой удар – Эрр взял защиту наискось, чтобы вес посоха проскользил в сторону. Противник тянулся выскочить из-под пролетающего вниз дерева, но на него обрушилась вторая сторона посоха, ловко перехваченного в полёте. Однако Эрр успел отпрянуть, держа меч на готове – Шип вытянул руки, в надежде добрать недостающее расстояние. Лёгкий тычок в грудь был совершён. – С-сразу не подумал. – сказал Эрр с лёгким намёком на теплоту, – Странно. – Да, я должен был вспомнить, что держу в руках не меч. – Помни. Вы-живай. – кивнул начальник тюрьмы. Он ушёл, оставив Шипа наедине с новыми собратьями. – Где он тебя откопал? – голос пёсьего справа. – В лесу, я прятался от бедняков. – Ха! Чего от них прятаться, когда у тебя такая штука, а ты ею ещё и пользоваться умеешь. – Они решили, что я какой-то важный. – А, это постоянно происходит, верно, Кастий? – Как-то одни валуньи, что были проездом, вытянули самый большой камень из фундамента одного дома во внутреннем городе. Тогда такой грохот и ругань стояли. А мы за ними бежим, а они камень этот не бросают!… И как потом чинить дом – совать камень, пока всё на подпорках или просто грязи временно накидать? – А помнишь, как птичьи похитили мелкую морфку, что любила танцевать? Стоит они себе на улице, слушает, как кто-то на дудке играет – подбегает морф со своими голыми странными ногами, хватает её и приносит куда-то во внешний город. Там её всю перьями истыкали и говорят: «танцуй нам хорошую погоду», а та ревёт. Мы её несколько дней искали, а те постоянно перепрятывали. – Да даже у нас, у пёсьих было такое: от оружейника к оружейнику бегал один, мол, «этот хорошо меч заговорил, а этот плохо». А в итоге оказалось, что не в оружейниках дело, а в том неумехе, что вечно как махнёт, так только по себе с другой стороны и попадает. Выгнали мы его ко всему гнилому подножью! Морфы в сером смеялись. Шип стоял среди них, смотрел на свои серые рукава с пластинами наручей и ощущал внезапный прилив общности. – Тебя как зовут, зелёный? – Раньше так и звали. – Серьёзно? Просто потому что у тебя кожа зелёная? – Да, поэтому. А теперь я Шип. – А подходит… – Только палка твоя вообще не острая. – Это как посмотреть: если шарахнет и у тебя так дух захватит, что дышать не сможешь, значит острая, а это тебе лёгкое пробило. Только воображаемое. К зелёному подошёл высокий серый пёсий с особенно раскосыми глазами и тонкими чёрными бровями. – Идём, Шип, найдём тебе шлем по размерам, – сказал он, положив руку на плечо новичка, – С формой просто: натянул этот серый балахон на кольчугу, поясом собрал, пластины, там, подтянул – считай твой размер. А вот шлем если будет болтаться или, ещё хуже, давить будет – вот это проблема, так проблема. Ещё подшлемник сразу найдём, если снова кто-то в оружейной не рылся. – Да только ты там и роешься! – Конечно, – кивнул серый, – я же за форму в нашем отряде отвечаю. И пускай вас снова перемешают, а я так и буду отыскивать вам новое снаряжение. Понимаешь, – снова обратился он к Шипу, – обычно нам всё выдаётся, но со своим оружием ходить не запрещено. Главное, чтобы эти дуралеи не начали между собой мечами мериться. – Так мы не только ими! – А ну тихо, – прикрикнул на шутника ответственный за форму. Гомон стал чуть тише. – На этого, Шип, не смотри: мы его за эти глупые шутки и держим – веселее потому что. Но сам не набирайся. Нравится мне, кстати, что ты тихий такой. Меня зовут Переполий, я за форму в нашем отряде отвечаю. Знаешь же, что каждый месяц отряды перемешивают? – Нет, не слышал. – Так, вот, знай. Мы потому все всех знаем – кто что сделал и кто своим положением пользуется. Узнаем такое про тебя – вылетишь из города или попадёшь к Эрру в услужение. Но уже не как стражник, а как взяточник и дурак. И вот в тюрьму я тебе попадать ой как не советую – Эрр хорош, когда и ты с ним в хороших отношениях. А если нет, то что? А? Кастий! Чего молчишь, это же ты его шляпу как-то стащил, чтобы перед морфкой пощеголять. – По пять раз в день этот свой поступок дурацкий вспоминаю – хватит мне раны заново резать! – Слышишь? Так что если он тебя уважает – ты счастливчик, понял? – Понял. – Тогда идём. Шип растворился в толпе морфов в сером. Переполий продолжал что-то рассказывать, пытался шутить, постоянно требовал подтверждения своим словам. Новичок же просто плыл по течению, радуясь, что, возможно, наконец-то нашёл место, что ему подходит – хотя бы на первый взгляд.