Рисуя любовь

      Антон бессмысленно выводит чёрной ручкой какие-то непонятные линии на полях тетради по культурологии в ожидании преподавателя. В аудитории стоит невнятный галдёж одногруппников, с которыми у Антона изначально не сошлось. Да, все они — будущие рекламщики, но общего у них с Антоном лишь нелюбовь к вузу. Он вроде и пытался прибиться то к одной компашке, то к другой, и даже на местные тусы ходил, но всё — не то, все — не те. И лучше уж доучиться последний год в гордом одиночестве, чем опять ступать на грабли экстравертности и заводить дружбу. Всем и без Антона комфортно, а Антону комфортно без них.       Антон Интроверт Шастун.       На полях появляются чёрно-белые цветы, непонятные кривые линии, сердце, оплетённое лианами, и мультяшный котёнок. Он — далеко не художник, но близок по духу с искусством. Нет ничего лучше прогулки в одиночестве по серым кварталам Воронежа в поисках новых живописных мест. Бродя по улочкам, Антон глубоко вдыхает городской пыльно-цветочный запах и ищет новые цветные граффити. Неоново-кислотные рисунки (Антон бы назвал их произведениями искусства) возникают в самых разных точках города. А Антон и вправду схож с безумным поклонником, который восторгается шедеврами неизвестного художника… Он никогда не ошибается с авторством, ведь его (или её?) граффити — нечто внеземное. Яркое, пёстрое, сумасшедшее.       Антон, будто погружается в транс, мечтательно задумавшись о художнике, и не замечает, как дверь аудитории открывается. Но громкий, медленно льющийся голос, который приветствует всех одногруппников, заставляет Шастуна поднять голову.       Арсений пришёл.       Арсений — не от мира сего. Сегодня на нём огромные радужные кольца в ушах, длинная фланелевая рубашка бело-розового цвета, какие-то джинсовые короткие шорты и бирюзовые огромные солнечные очки, которые делают его похожим на кота Базилио. На улице май, и погода в этом году дарит им тридцатиградусную жару — в аудиториях дико душно, но никто не позволят себе одеваться настолько дерзко. Арсений и в обычные дни может натянуть яркие гольфы с разными рисунками или сделать броский макияж, подведя губы каким-то розовым блеском.       Антон всегда залипает, рассматривая Попова, потому что даже его поведение не похоже на остальных. Если быть честным, то Антон изначально думал, что Арсений просто под наркотой. Весь такой из себя весёлый, лёгкий, как говорится, на лайте. И проблемы его в задницу не ебут, и с преподами всегда может договориться, и никто его за углом ещё не отпиздил, вроде как, за внешний вид. Но Арсений был таким всегда, и навряд ли можно закидываться цветными таблетками ежедневно двадцать четыре часа в сутки… Просто энергия любви к жизни кипит в нём, а люди не любят людей, которые живее, чем они. Поэтому Арсений вроде и экстраверт, вроде, и весёлый и жидкий, словно кот, но Антону кажется, что тот тоже одинок. Как и сам он.       Только Антон гораздо более серый снаружи. Обычные одноцветные футболки, обычные ничем не примечательные штаны и на этом, собственно, всё. Страшно меняться и привлекать к себе внимание. Серое место — менее примечательно, никого не интересующее, а значит и языком ни с кем болтать не придётся. Шепотков не будет, да и слиться с общей массой легче. Никто после окончания вуза и не вспомнит, что с ними учился такой вот Антон Шастун. И, наверно, это даже лучше. Быть в центре внимания — не его стезя.       Пришедший преподаватель уже что-то вещает, но Антон не слушает. Ему бы выспаться с открытыми глазами, до вечера разгрести все свои дела, выпить стаканчик латте с солёной карамелью и отправиться бродить по городу, вновь любуясь старыми видами, и открывать для себя новые места родного города, который украшает никому не известный художник.       Антон влюблён в искусство анонимного мастера граффити. И жуть как хочет с ним познакомиться. Посмотреть в глаза тому, кто рисует огромные фиолетовые грибы с глазами, прилёт НЛО и солнце с пирсингом. И это всё на одной стене. Что в голове у такого человека?       Антон понимает, что нужно поскорее сбежать из этого душного места навстречу солнечным лучам, которые будут ласкать его щёки, поэтому наглым образом пропускает последнюю пару. М-а-й. Всего три буквы в этом слове, но это любимый месяц Антона. Когда уже нет затхлого воздуха зимы и ещё нет тяжёлой летней неги; трава зеленей зелёного; и не переживаешь, что стемнеет рано. Можно шаркать ногами по старой, ещё положенной в двухтысячные года, плитке, заглядывать в окна полуразрушенных домов и ни от кого не зависеть.       Люди, которые куда-то спешат, не волнуют Антона. Горячий кофе приятно пить мелкими глотками. Ему некуда бежать, домой возвращаться ни капли не хочется. Ему комфортно среди низких кривых гаражей с нарисованными краской из баллончиков обыкновенными смайликами. Некоторые показывают Антону язык, другие посылают поцелуи. Ему нравятся едущие куда-то и в никуда автобусы, компашки велосипедистов и мигающие зелёным светофоры. Антон влюблён в городскую жизнь. И когда закат уступает место зажигающимся фонарям, Антон по-настоящему чувствует себя счастливым.       Он сливается с городом воедино, проникая в его самые неприступные места. А на стенах города — граффити. Такие живые и дерзкие. И нет большей ненависти на свете, чем та, что испытывает Антон, когда какое-то из граффити становится жертвой чёрной краски. По словам законодательства граффити — это варварство, поэтому им приходится уничтожать искусство, раня души художников. Антону больно.       Он каждый раз делает новые фотографии и рыжих, и серых, и белых котов. Фотографирует закаты и граффити. Один из нарисованных шедевров стоит у него на экране блокировки. Его любимый. На нём живое солнце сочетается с ярким месяцем, вокруг огромные ярко-голубые и ярко-зелёные глаза, огромный инопланетянин с чупа-чупсом во рту и радужные линии, оплетающие всю композицию. Антон каждый раз зависает на деталях и влюбляется всё сильней.       Вваливаться в квартиру под утро — хобби Антона. Ноги приятно болят от десятков тысяч пройденных шагов, и он ни о чём не жалеет. Рассвет уже стучится к нему в окно, у него остаётся всего часа три или четыре, чтобы поспать, но голова занята мыслями о неизвестном уличном художнике с непонятной подписью внизу уголка. (Антон узнавал бы его шедевры и без неё).       Антон, похоже, влюблён.

***

      Антону нравится Арсений. Он как вспышка света, которая сегодня решила приодеться в футболку с Радугой из «My Little Pony», ярко-жёлтую бандану, красные клетчатые шорты с цепями и вансы в цветочек. Такие, казалось бы, несовместимые вещи смотрятся на нём как влитые. Антон долго пялится в его спину, разглядывая мелкие детали чудаковатого образа. Антон знает, что Арсений пишет в тетрадях цветными ручками с ягодными ароматизаторами и любит нести абсолютный бред так, будто это не бред вовсе, а самая что ни на есть истина.       Антон всегда сидит в одиночестве на задних рядах и воодушевленно листает галерею с фотографиями, которые он сделал вчера. Нужно отобрать самые красивые и сделать из них коллаж, чтобы потом сбегать в типографию, распечатать бумажную фотографию и вклеить её в блокнот с надписью «14.05.2022» в память о вчерашнем дне. Те фотографии, которые можно подержать в руках — гораздо лучше пикселей в железяке. Он засматривается на фотографию граффити с парнем, сидящем в маске крольчонка посреди поля подсолнухов, у которых лепестки окрашены разноцветной краской.       — Я знаю, кто нарисовал это, — Антон тут же блокирует телефон, в страхе округляя глаза и тяжело сглатывая. Как можно было не заметить, что пара давным-давно закончилась, а за твоей спиной стоит человек? И не просто человек, а дребезжащий красками Арсений.       — Что? — переспрашивает Антон, будучи не уверенным в услышанном. Арсений чуть ли не впервые стоит к нему настолько близко. От него несёт шлейфом клубничных духов, а на веках нарисованы маленькие сердечки. Мелочь — а подходит к его образу жесть.       — У тебя в телефоне граффити, — пожимает плечами Арсений, улыбаясь. Антон не помнит последний раз, когда говорил с кем-то в стенах вуза просто так, а тут Попов откуда не возьмись. — Если хочешь, то я могу познакомить тебя с тем, кто это нарисовал.       — Ты знаешь, кто художник? — глаза у Антона загораются похлеще двух звёзд, потому что увидеть того, чьё искусство трепещет его душу — самая большая мечта Антона. Он рылся и в группах Вконтача города, и в Инстаграм залазил, надеясь, что хоть кто-то знает или видел, кто настолько красиво рисует. Но везде лишь отдельные упоминания самих граффити (и не всегда только в положительном ключе), но ничего о художнике.       А тут Арсений.       — Ага-а-а, — мурлычет Арсений, подмигивая. — Если хочешь, то сегодня в три ночи возле этого граффити, я договорюсь… — Арсений даже не дожидается ответа Антона, которого до сих пор не отпускает шок, а хлопает его по плечу, мол «ну ладно, бывай», и оставляет Антона одного.       Нотки его духов словно въедаются в кожу Антона. Он не верит своим же мыслям, не осознавая, что, возможно, Арсений и вправду познакомит его с мастером граффити, потому что это — что-то за гранью невозможного и прекрасного одновременно. Антону очень хочется коснуться искусства.       И уже не рисунков, а самого художника…       Антон весь оставшийся день не может найти себе места. Он, волнуясь, оттягивает рукава огромной кофты, шмыгает носом, пьёт гибискусовый чай из своей любимой кружки с Дедом Морозом и пытается по-быстрому раскидать все долги. Как бы ему ни хотелось привязываться к определëнным местам, а всё время бродить куда-то, садиться на автобусы с неизвестными номерами и открывать для себя всё новые места — от учёбы пока никуда не деться. Вот и приходится хотя бы один вечер делать вид, что он занят учебой. Чтобы не изгрызть себя до наступления ночи, представляя, как же выглядит тот художник. Или художница. Какие у него волосы? На что похожи мысли? Чем он вдохновляется и откуда знает Арсения?       Стрелка медленно, секунда за секундой, близится к двум ночи. Антон даже поспать успел! Чтобы не выглядеть, как чучело огородное с синяками, в которых можно было бы спрятать его собственный труп. Вообще, Антон себе нравится. Да, не такой яркий, как тот же Арсений, но ведь и без этого можно любить себя. Свои длинные пальцы, колючие колени, мягкие щёчки. Если Арсений дополняет собой окружающие его вещи, то окружающие вещи дополняют Антона.       На голове — неприметный чёрный капюшон, за плечами — рюкзак с портативкой и ключами внутри. В Антоне — волнующееся море перед новым знакомством, о котором он грезил уже практически год. С того самого момента, как увидел первое граффити с изображением двух цветных рыб, которые плыли в будущее вместе, преодолевая камни и заросли.       Он приходит к месту с тем самым граффити за десять минут до трёх ночи и присаживается на асфальт, не боясь замараться. Он складывает ноги бабочкой и вдыхает ночной, практически летний аромат. Хорошо. Лишь изредка проезжающие машины рушат его умиротворение, и Антону приходится отвлекаться…       — Прости, задержался, — Арсений плюхается на асфальт рядом с Антоном. Похоже, одна из его привычек — появляться из ниоткуда и исчезать в никуда. — Нравится? — Он указывает взглядом на стену, и Антон закусывает нижнюю губу, любуясь новым образом Арсения.       — Очень, — кивает Антон, не смотря на граффити. У Арсения на голове соломенная шляпа с огромными полями, которая делает его ещё меньше, хотя по цифрам он чуть ниже немаленького Антона. Чёрный комбинезон на лямках с цветными каплями, будто от краски, наверно, самое неприметное, что Антон видел на парне. Но даже этот наряд нельзя назвать серым.       — Пойдем, нам надо дойти до одного места, — Арсений хлопает Антона по коленке и встаёт с асфальта, чтобы протянуть ему руку.       — К художнику? — Антон доверяет Арсению. Он хватается за него, чтобы подняться с земли.       Кожа на руках парня мягкая. Приятная.       — К художнику, художнику, — улыбается Арсений, хихикая. Он поправляет лямки фиолетового рюкзака и блестит даже в темноте. Там, где лишь одинокие фонари освещают улицу искусственным светом, а солнца нет.       Арсений шагает мягко, перекатываясь с носка на пятку, и идут они в тишине, будто думая каждый о своём. Антону просто некомфортно начинать разговор первым, а Арсений сам по себе. У себя на уме.       Он приводит Антона в какую-то подворотню, и, если честно, Антону становится слегка страшно. Да, он гуляет по ночным улицам в одиночку и никогда не боится, но тут страх неизвестности смешивается со страхом быть убитым не пойми где. И Антон уже не уверен, а не наркоман ли Арсений. Он, конечно, тоже любит и алкоголь, и энергетики, и кофе, но вынюхивать какой-нибудь порошок или позволять непонятным таблеткам растворяться на твоём языке — нет, спасибо.       — Ты можешь подсветить мне? — Арсений расстёгивает снятый рюкзак, достаёт из него небольшой фонарик и протягивает Антону. — Не думал, что здесь будет так темно.       — Эм… — Антон не понимает, но фонарик включает. В случае чего, всегда можно будет неожиданно ослепить Арса, чтобы успеть урвать ноги… Доверять, наверно, никому нельзя. — Для чего темно?       — Чтобы творить искусство, конечно, — из рюкзака Арсения появляется баллончик с краской, который он начинает быстро трясти… Так обычно делают перед рисованием граффити… Антон изучал… — Ты же хотел познакомиться с художником?.. Так вот он я, знакомься. — Арсений проводит ярко-красную линию по всей стене какого-то заброшенного здания.       — Так это ты рисовал? — Антон поверить не может. То есть весь этот год по утрам он учился с Арсением, а по вечерам и ночам восторгался его рисунками?.. Мир безумно тесен.       — Ага-а-сь, — Арсений рисует линию, держа один баллончик в правой руке, и в это время трясёт другой левой. — Тебе вправду настолько нравится?       — Я влюблён, — срывается с языка Антона, и можно бы было надеяться, что Арсений не расслышал, но эмоции на чужом лице — выдают его с головой.       — Мне приятно, — честно говорит Арсений и поджимает губы, отрываясь от работы. Он долго глядит на Антона, как будто заново его изучая. — Можешь ещё жёлтую краску потрясти?       — Конечно, — Антон откровенно залипает. На быстрые чёткие движения, ровные линии, начинающий проявляться узор. На щиколотки Арсения, его задумчивый взгляд и замаранные краской пальцы. Антон чувствует себя счастливчиком, потому что в этот момент он дотрагивается и до граффити и до художника одновременно. И на душе спокойно…       — Это моль, — поясняет Арсений, когда непонятный махровый комочек с двумя огроменными глазами смотрит на них. — Я вычитал, что моль является символом беззаботности, свободы и лёгкости… Её жизнь быстротечна и может закончиться в любую минуту, как и наша, а значит, надо наслаждаться каждой прожитой секундой и ни о чем не жалеть.       Час назад — на этой стене ничего не было. Сейчас здесь — шедевр. И нарисовал его не менее шедевральный человек Арсений Попов. У Антона спирает дыхание. Ему всегда было интересно: каково это рисовать, чем вдохновляется его художник, о чём думает?       А он, оказывается, философ.       — Эуч! Вы оба! — раздаётся слишком громкий голос, нарушая их интимную обстановку, — Вы чё там делаете?!       Глаза Антона от страха налазят на лоб, и он ступает назад, невольно закрывая Арсения своим телом, чтобы тот успел улизнуть. Освещённый фонариком мужчина в форме приближается в их сторону, и Антона охватывает ступор.       — Бежим! — шепчет Арсений, хватает Антона за руку, переплетая их пальцы, и тянет в сторону, — это полицейский, блять, Антон, бежим! — Он кидает баночки с краской и срывается с места, не отпуская Антона.       Антон благодарен длинным ногам и не очень расторопному менту. Они бегут с Арсением за руку, словно в дешёвом ромкоме, не останавливаясь. Провести ночь за решеткой, да ещё и штраф нехилый платить — хуй вам! Арсений хохочет, держа шляпу, чтобы не улетела, и показывает язык полицейскому, который бросил догонять ещё по началу, но они бегут и бегут навстречу ветру, обдувающему лицо.       Они смеются, словно дети, потому что чувствуют себя именно так. Свободными, нашкодившими детьми, которых не смог наругать отец. И разъединять ладони не хочется… Они останавливаются лишь тогда, когда дышать уже практически невозможно, и смотрят друг другу в глаза, в которых читается «не отпускай».       И они не отпускают.       — И часто ты так бегаешь? — восстанавливает дыхание Антон, смотря на яркого Арсения и улыбаясь ответной яркой улыбкой.       — Настолько весело впервые, — честно признаётся Арсений, выдыхая, — вовремя мы свинтили.       — Повезло, — соглашается Антон, мнясь на месте и сжимая пальцы Арсения. Что делать дальше? Почему Арсений позволил ему познакомиться с другой, не той, что в вузе, версией себя? Встретятся ли они ещё? В голове рой мыслей, неловкости и сомнений.       — Пойдем покачаемся на качельках, — просто предлагает Арсений, и Антону становится спокойно.       Потому что можно просто качаться на качелях в пять утра в неизвестном, но таком родном дворе, и не думать ни о чём. Ни о спрашивающих про женитьбу родителях, ни о дедлайнах, ни о том, что Антон одинок или что чувствует, возможно, то, что некоторые запрещают чувствовать. Любовь. К миру, нежному персиковому рассвету, ещё советским детским площадкам и к Арсению. Который просто молчит, прикрыв глаза, но Антон не может оторвать от него взгляд. И смотрит, смотрит, смотрит.       И не хочет, чтобы это утро заканчивалось. Пожалуй, никогда.       — Начинать всегда стоит с того, что сеет сомнения, — улыбается Арсений, резко распахивая глаза и ловя Антона за разглядыванием. — Если бы я сдался ещё давным-давно, когда попытки рисовать граффити на бумаге не были увенчаны успехом, то мы бы никогда, может, не убежали вместе от полицейского.       — Почему ты не пошёл учиться на художественный факультет? — Антон волочет кончиками кроссовок по земле, слегка раскачиваясь. Иногда хочется вернуться в то время, когда он не доставал до пола ногами, (или пол до его ног не доставал).       — Меня убивают их правила. Когда тебе говорят, как надо и как правильно, — Арсений достаёт из переднего кармашка рюкзака пачку сигарет и зажигалку. — Не куришь? — Интересуется он у Антона, протягивая длинную сигарету, но получает в ответ лишь отрицательное покачивание головой. — Тогда не против если я, да? — Арсений зажимает сигарету губами, обмусоливая фильтр, и превращается в картинку с Пинтереста. С эстетичным выпусканием дыма изо рта. — Знаешь, рисование, ведь не раковая опухоль, тут не надо действовать, как правильно. Действуй — как чувствуешь.       — И что ты чувствуешь? — слова Арсения врезаются в него маленькими копьями, величиной со спичку, но проникают они в самое сердце. Арсений зажимает длинную тонкую сигарету меж пальцев, и майское утро приобретает ягодно-ментоловый аромат.       — Что если во мне есть что-то особенное — то пусть оно проявляется в уличной живописи. Без всяких нравоучений тех, кто думает, что мои особенности надо доставать клешнями.       — Ты точно особенный, Арсений, — расплывается в улыбке Антон. — Наверно, самый особенный из всех, что я встречал.       — Только потому, что круто я рисую?       — Потому, что ты по-настоящему живёшь.       Они — слишком молоды, чтобы вести себя мудро. Поэтому Антон — провожает Арсения до его подъезда, так как через час надо собираться в уник, и как бы ни хотелось расставаться, надо успеть привести себя в порядок. Хотя бы чуть-чуть.       — Если творчество — не лестница, а тропинка, которая всё время виляет, — говорит Арсений, — то я рад, что наши пересеклись, — и обнимает Антона на прощание, прижимая ближе к себе.       В три утра, четыре, пять, шесть — мир прекрасен без людей.       С Арсением мир красив абсолютно всегда.

***

      — Как ты? — Вваливается в аудиторию Арсений и тут же плюхается на место рядом с Антоном. Несмотря на то, что они гуляли всю ночь и Антон проводил Арсения до дома только, чтобы тот привёл себя в порядок, выглядит он и вправду шикарно. Синяки под глазами скрыты розовыми блестками и стразами в виде звёздочек. Яркий бордовый пиджак умело сочетается с узкими скинни с принтом разноцветных мягких облаков, кислотными зелёными носками и колечками из бисера.       — Мне всегда нравились твои наряды… — Антон думает, что следить за языком совсем не для него, поэтому говорит, что думает. И если он хочет сделать комплимент Арсению, то он сделает комплимент Арсению. Жизнь ведь и вправду быстротечна. И лучше жалеть о сделанном, чем жалеть об упущенных возможностях.       — Всегда-всегда? — смущённо, словно влюблёныш, переспрашивает Арсений.       — Всегда-всегда, — уверенно отвечает Антон.       — Как мои граффити?       — Как твои граффити.       — Я хочу посвятить тебе ещё одну бессонную ночь, — у Арсения глаза голубые. Антон только сейчас понимает, что множество голубых глаз на одной из стен города были его. Он, будто следит за всем городом, ловит каждый момент его жизни. Обращает внимание на мимо прогуливающихся людей и, наверно, любуется их особенностями. — Если ты готов посвятить её мне.       — Готов.       — Тогда в два возле круглосуточной кофейни у площади, знаешь? — Вопросительно вглядывается в душу Арсений. — Без него мои шестерёнки сойдут с ума… А вообще ты знаешь, что сказал кофеиновый наркоман своему врачу?       — У меня нет проблем с кофе, — добивает шутку Антон, прочитав мысли Арсения. Потому что да. Он тоже такой же наркоман, как и герой шутки, как и новый герой в его жизни — Арсений. — У меня без него проблемы.       Арсений смеётся громко и заливисто, и Антон подхватывает его смех, впервые чувствуя себя настолько легко в этих серых, практически больничного цвета, стенах. Попов остаётся сидеть рядышком с ним до конца учебного дня, и Антон показывает ему свои почеркушки в тетрадях, сделанные чёрной ручкой. И в них, наверно, нет никакого смысла, но Арсений долго рассматривает мультяшного героя с огромными глазами, и называет его «хорошкинсом». Хотя сам сможет нарисовать такого же, но в сто раз ярче и в пятьсот раз милее.       Но Антону приятно.       Антону приятно чувствовать арсеньевский локоть рядом с собой, видеть, что он записывает за преподавателем и внимательно смотрит на мигающие слайды, смешно подергивая носиком. Антон впервые не чувствует интереса к учебе не из-за того, что ему тупо неинтересно. А из-за Арсения.       Хотя Арсений — и есть тот самый художник, о котором Антон не мог перестать думать практически год. Только теперь он рядом.       Они обмениваются контактами друг друга, чтобы, если что, предупредить об изменении планов, и расходятся на крыльце вуза, потому что идти им в разные стороны. С лица Антона не слезает улыбка, когда он впервые со вчерашнего дня приходит домой, решив не появляться здесь утром, съедает остатки какого-то непонятного супа и видит у себя в уведомлениях десять новых сообщений.       Арсений мемы прислал.       С волчьими цитатами.       Как умело в одном человеке сочетаются и мысли про предназначение, и «Падение — это не провал. Провал — это провал». Хотя если так подумать, то мемы с волками ведь тоже про жизнь. Интересно, защищал ли кто исследовательскую по теме: «Чему учат волки, их влияние на массовую культуру, феномен двадцать первого века». Арсений бы смог. Его мозг придумал бы такое, что ни у кого не осталось бы сомнения — мемы достойны музея. Как и сам Арсений, чёрт.       Антон чувствует себя огромным тёмным помещением, которое много лет оставалось в пыли, брошенное и никому не нужное. А потом к нему пришёл Арсений и начал потихоньку зажигать свечи, чтобы освещать убранство, убирать разбросанные вещи-сомнения, сажать в горшках новые зелёные цветы взамен старым иссохшим и делать это помещение настоящим домом. Ему хочется верить, хочется отдать самое нагретое место и позволить хозяйничать.       Антону не привыкать спать днём, он рад, что теперь — они оба падают в объятия неприветливой для многих ночи. Слушать Арсения гораздо приятнее любых исполнителей, на каком языке они бы не пели, в каком жанре бы не играли. И глушить себя не хочется, хочется лишь, чтобы голос Арсения лился, словно живая вода, не останавливаясь…       — Хэй, ты не замёрзнешь? — На улице не холодно, но Антон всё равно переживает. На Арсении футболка в розово-черную клетку, как у эморей из две тыщи седьмого, камуфляжные фиолетового цвета ремни с огромным количеством цепей и лишь лёгкая накидка с изображением разных живописных бабочек.       — На улице двадцать градусов, — закатывает глаза Арсений, но всё равно умиляется, — внутри меня горят чувства, если что я согреюсь ими.       — Если замёрзнешь, то можешь погреться об меня… — сам Антон в тёплой красно-черной худи с надписью «chaotic», что точно подходит больше Арсению, но никак не ему. И в случае чего, он может отдать кофту ему. Но сейчас он даже не про неё. Он про свои объятия. Оказывается, ему нравится переплетать пальцы с Арсением, когда тот стукает его по плечу или они обнимаются при прощании. Но ведь можно не только при расставании, так? Можно всегда и ещё немножко.       — Тогда обещаю, что начну трястись от мороза, словно сибирскими ночами, часа через три, договорились?       — Договорились, — а горячо уже сейчас.       — Тогда закрой глаза, — просит Арсений, перекатываясь с носков на пятки, будто волнуясь. — И не подглядывай…       Антон расслабляет губы, доверчиво закрывает глаза, тут же начиная скучать по свету, издаваемому Арсением, хотя стоит вот он, в паре сантиметрах от него, чего-то копошась. Он чуть сжимается в плечах, и хочется посмотреть, что задумал Арсений, учитывая, что в таких моментах обычно бывает в кино… Ведь поцеловать Арсения хочется. Даже очень.       Арсений прикасается к задней стороне его шеи, и Антон чувствует его дыхание у себя на коже, и нужно слегка лишь наклониться, чтобы почувствовать чужие губы.       — Подожди, — шепчет Арсений, и Антон чувствует, что не только чужие пальцы прикасаются к его коже. — Вроде нормально застегнулось, можешь открывать глаза.       Арсений отходит всего лишь на крохотный шаг и смотрит на Антона со светящимся в глазах вопросом: «Тебе нравится?».       — Это? — Антон прикасается к ожерелью сделанному из разноцветных бусинок и с подвеской в виде маленького крохотного лисёнка, у которого чёрные хитрые глазки.       — Я решил, что раз тебе нравится мой стиль, то вдруг ты и сам не против носить часть меня, — Антон не может утверждать, но почему-то кажется, что когда-то над Арсением всё же насмехались. И из-за его одежды, и из-за его «пидорского» макияжа и детских заколочек, которые иногда появлялись в волосах. А теперь он не знает, воспримет ли Антон его подарок — как то, что, может, и не стоит миллионы, но важно именно Арсению. — Я сам его сделал.       — Оно чудесное, — Антон готов расплакаться, потому что ему никогда не дарили такого. — Прямо как ты.       — Или мы, — лыбится Арсений, кажись, тоже чувствуя слишком многое. И глаза становятся влажными от слёз счастья…       Арсений заказывает у сонного бариста латте с корицей, и Антон решает взять точно такой же, только сахара поменьше. Он не может оторваться от разглядывания цветного ожерелья, крутит бусинки и чувствует, будто они обжигают его кожу, срастаясь с его душой. Стаканчик кофе большой и приятно обжигает руки, аромат корицы идеально дополняет запах свежемолотых зёрен, и Антон глубоко вдыхает, запоминая этот самый момент, наверно, навсегда. Когда он покупает кофе не один, не перед занятиями, не с солёной карамелью.       — Ты можешь подержать стаканчик? — Арсений живо расстёгивает рюкзак и достаёт из него небольшую, на треть пустую, бутылочку с едкой синей жидкостью. — Можно в кофе добавить и будет вкусненько.       — Это антифриз? — недоверчиво хмурится Антон. — Или вино из Смурфиков?.. Ты что Гаргамель? — наигранно удивляется Антон, широко раскрыв рот.       — Это Блю Кюрасао, Антон, — Арсений откручивает крышку и даёт Антону понюхать, чтобы он решил: нравится ему или нет. — Тридцатиградусный ликёр на цедре горьких апельсинов с Карибских островов сделает твой кофе чуть интереснее.       — Хорошо, давай, — Арсений аккуратно, дабы не разлить, открывает сначала крышку своего стаканчика и капает пару миллилитров, а затем проделывает ту же махинацию со стаканчиком Антона.       — Должно быть вкусно, — кивает Арсений, и они отпивают одновременно, глядя друг другу в глаза. Алкоголя практически не чувствуется, но специфический вкус и впрямь дополняет привычный вкус кофе и делает его более насыщенным. — И как?       — Мне нравится…       (этот вкус, твои глаза, слова, прикосновения, мысли, шутки, смех, улыбка, ожерелье, весь ты).       Они решают пойти на Адмиралтейскую площадь, находящуюся на берегу реки, потому что несмотря на то, что днями там бывает огромное количество и детей, и пенсионеров, и обычных влюблённых парочек, по ночам здесь сквозит одинокой романтичностью. Арсений вышагивает по бордюрам, словно акробат («вообще-то я акробарс», — поправляет парень), держа стаканчик с кофе в одной руке и сорванный белый одуванчик в другой. Он даёт семенам растения свободу, дуя на него, и белый пушистый комок за секунду превращается в лысый стебель. И кто-то может назвать Арсения убийцей, ведь он ускорил облысение некогда яркого цветка. Но ведь смерть в его случае — начало новой жизни. Уже в виде семян и новых цветов, которых вырастет гораздо больше.       — Я считаю, что искусство — это булка с изюмом, — они усаживаются на скамейку, речная прохлада заставляет поёжиться, и Арсений садится в позу лотоса, снимая цветочные тапочки и расслабляясь. Антону тоже хорошо. Если бы люди не нуждались во сне, то он бы был бы, наверно, не против провести с Арсением все эти сутки, не ходя домой. Потому что от его компании не устаешь, наоборот, хочется всё дальше и дальше погружаться в волны его сознания. Всё — меркнет на фоне Арсения, как в прямом, так и в переносном смысле. — Понимаешь, какие-то яркие образы, шутки, остроумные словосочетания или каламбуры — это начинка, а всё остальное — тесто… Я просто стараюсь добавлять как можно больше изюма.       — Я люблю изюм, — в шутку отвечает Антон, зная, что Арсений поймет, что его слова отозвались в нём. Они по-другому не могут. Всё состояние похоже на эйфорию. Будто Арсений поделился с ним теми самыми таблетками, каких никогда и не было. Просто Арсений сам такой — Антон уверен. Нельзя быть жизнью и употреблять, чтобы бы сейчас не употребляли те, кто ходит за руку со смертью… Арсений — булочка с невъебическим количеством изюма. Или изюм с булочкой. А может и вовсе без неё.       — У меня бабушка часто пекла такие небольшие булки с изюмом…       — Да-да-да, моя тоже, она с дедушкой жила в километрах ста от Воронежа, и я ездил к ним каждые каникулы.       Арсений вспоминает, как в детстве жарил хлеб, нанизывая его на специально выделенный ему шампур. И у него была такая ароматная похрустывающая корочка, главное не пережарить! Антон рассказывает про то, что ещё в детстве любил гулять по ночам и лазить во всякие заброшенные дома. Главное из окна с первого этажа незаметно выскользнуть и вернуться вовремя, ещё до первых петухов, чтобы не давать повода для переживаний. Им обоим знаком вкус свежего козьего молока и походы за колодезной водой, когда жарко и бабушка строго-настрого заставляет надевать какую-нибудь смешную кепку или шляпу, которая никак не подходит к образу крутого бандюгана, коим хочется казаться в деревне. Но сейчас понимаешь, что ругалась она, потому что заботилась, а они этого не ценили.       Оказывается, детство у них было схожее. Возможно, как и многих других детей, которые до сих пор не выросли, но считают себя взрослыми. И пытаются соответствовать этому облику, убивая в себе счастье и веру в чудо. Никогда не совершайте ошибок — не вырастайте. И, может, добро станет побеждать зло, каким бы коварным оно ни было.       Арсений смотрит то на гладь реки, то вдаль в сторону солнца. И Антон смотрит на него же. Только солнце — не звезда в небе, солнце — рядом и близко. Сидит на лавочке вместе с ним и вспоминает, как случайно на велосипеде со всей скорости въехал в забор и погнул его. А Антон, возможно, с велосипеда того же цвета, да и фирмы, наверно, тоже, множество раз падал в лужи, разбивал колени, отряхивался и ехал на озеро вновь.       — Чтобы ты сказал бы десятилетнему себе?       — Наверно, ничего, — Антон смотрит на Арсения и видит того десятилетнего мальчика, что был когда-то давно. Смогли бы они так же быстро найти общий язык, как и сейчас? — Все ушибы прошлого меня, сделали нынешнего меня сильнее… Что бы ты сказал бы будущему себе?..       Антон действительно задумывается. Арсений прав — не будь всех тех ранее совершенных им поступков, какова вероятность, что он чувствовал бы сейчас то, что чувствует. Шестерёнки в его голове складываются слишком правильно и неправильно одновременно, и он хмыкает себе под нос, придумав ответ.       — Я бы спросил у него, где сейчас Арсений, и почему он не рядом со мной.       — Возможно, будущий Арсений просто вышел за кофе. Для себя и будущего тебя.       — Я надеюсь, именно так он и ответит… Иначе получится, что когда-то я совершил ошибку.       Город всё ещё спрятан в тёплом одеяле и отказывается просыпаться. Воздух пропитан ночной свежестью с нотками зелени. Стойко пахнет цветущей черёмухой, сиренью и яблонями, и они утопают в природе. По улицам не ездят шумные машины, навстречу не бегут люди, а небо утопает в пастельных тонах.       — Знаешь, в такие моменты я чувствую максимальную близость с миром, — признаётся Антон, чувствуя, что Арсений близко-близко прижимается к нему бедром и укладывает голову ему на плечо. И мир вокруг становится ещё лучше. — Попадая в природу, мы будто бы попадаем в себя. В свои мысли, голову, душу. Я люблю мир.       — Человек должен быть открыт для мира. Любой причём. Хороший, плохой, любой… Ты, твое мироощущение, глубина твоей мысли — зависят от того, насколько тонко ты чувствуешь вот эти флуктуации мира людей, идей и тому подобная философская белиберда, — сколько ещё умных мыслей вертится в голове у Арсения? Хватит ли их на целый учебник? Или в его голове такой мир, что не выдержит ни одна библиотека мира?       — Ты — никто, и я — никто, вместе мы — пейзаж.       Антон наклоняет голову вбок, чтобы касаться ею головы Арсения. Антон слышит, как парень улыбается. Говорят, что счастье не может быть громким. Но ведь когда ты счастлив, когда влюблён — твой взгляд, улыбки, эмоции буквально кричат о твоих чувствах. Они льются через край водопадом и затапливают всех вокруг. И им остаётся только завидовать. Потому что у тебя эти чувства с шепотками, утренней тишиной и просыпающимися воробьями есть — а у них нет.       И время по ночам другое. Длится даже быстрее, чем днём, и не хватает этих часов, проведённых вместе. И хочется сломать законы физики, наругаться на солнце и вращение Земли, попросить Богов застопорить время, чтобы побыть друг с другом подольше. Они оба понимают, что всего через пару часов они встретятся вновь, будут слушать уже не мысли друг друга, а заготовленные лекции, но сидеть-то они будут также рядом. И наверняка пойдут гулять вновь. Опять ночью. Опять в никуда и бездумно с кладезем мыслей.       Арсений закуривает длинную сигарету с каким-то персиково-дынным ароматом, вытягивает губы в трубочку и выпускает тонкой струйкой дым. Они ступают по асфальту, арсеньевский рюкзак держится на одной лямке, ожерелье Антона — самое ценное, что у него теперь есть. Машин становится больше, люди уже начинают просыпаться, и кое-кто даже спешит на работу. Только ночь знает, насколько интимно было их общение. Обнажалось не тело, а душа.       — Антон… — Арсений, шагающий по бордюрам чуть впереди, резко останавливается и поворачивается к парню, который просто любовался им. — Хочешь жвачку? — Арсений показывает ему длинный фруктовый пластик.       — Хочу, — кивает Антон и раскрывает рот, чтобы Арсений засунул её меж его зубов.       — Только у меня последняя осталась… Со вкусом клубничного поцелуя, будешь? — Арсений вопреки ожиданиям Антона сам закусывает ломтик, откровенно намекая… Очень сильно намекая… Антон, блин, действуй!       Антон аккуратно целует Арсения, прикасаясь кончиками пальцев к его шее и заставляя привстать на носочки. Он цепляет жвачку и выплёвывает её на асфальт, чтобы чувствовать только вкус парня. Он любовался этими губами всю ночь, пытаясь не терять нить произносимых слов, и мечтал почувствовать их. Арсений сжимает ткань его толстовки, и все эти прикосновения — новы для них обоих, но они сводят с ума.       — Искусство не объясняют, — шепчет в губы Арсений, чувствуя чужие руки у себя на пояснице, — поцелуи сродни искусству.       — Я хочу творить искусство и целоваться до конца своих дней, — вновь целует Антон, так как губы жаждут ещё. И ещё, и ещё, и ещё. Его сердце жаждет Арсения.       — Я тоже.       Антон засыпает, наверно, самым счастливым человеком в мире. Может, не счастливее Арсения, но зачем соревноваться, если причина их счастья абсолютно одинакова.       Они сами.

***

      Арсений пишет: «выйди из аудитории», а затем «в туалет на третьем». И Антон срывается с места, вываливаясь из аудитории. Он быстро, перешагивая через две ступеньки, поднимается с первого на третий и уже потирает костяшки, не зная — чего ожидать. Что такого могло случиться? Почему Арсений не пришёл вовремя, хотя практически никогда не опаздывал? Связаны ли эти события с их вчерашним (сегодяшним?) поцелуем?       Арсений сидит на подоконнике уборной, выкуривая сигарету, и ярко улыбается, когда дверь открывается.       — Я никогда не хотел становиться клише… Но я хочу клишейно целоваться в туалете, не боясь быть застуканными.       От Арсения пахнет вдохновением, и этот аромат перебивает даже его одурманивающие ванильные духи. Антон, не проронив ни слова, подходит ближе и приподнимает его подбородок, чтобы взглянуть в глаза. Арсений расплывается в улыбке и первый чьмокает Антона в губы, и прикосновение длится не больше секунды, но уже трепещет мир внутри обоих. Антон, не отпуская подбородка, целует глубже, не как вчера, и несмотря на всю их неумелость, поцелуи получаются приятными. Арсений назвал бы их «эстетичными». Ведь в эстетике самое главное чувства, которые ты вкладываешь. И любовь — самое главное в мире искусство. Самое хрупкое, самое душетрепещущее, не для всех.       На Арсении узкие штаны из разноцветных, переливающихся, блестяшек, расстёгнутая длинная рубашка с ярко-фиолетовым принтом огня и леопардовый джемпер. Звучит — как солянка, выглядит — как божество. Антон решается поцеловать Арсения в скулы, вжимается губами в его лоб, оглаживает мышцы спины. Арсений обвивает его ногами, притягивая ближе к себе, и целует глубоко.       Как рисует, как живёт, как наслаждается каждым днём, так и целует. На полную катушку, срывая все запреты, ярко, блестяще, вкусно. Арсений целует Антона именно так и собирается целовать так всегда. Ведь художник — не тот, кто красиво рисует, а тот, кто творит. Творит и претворяет.       Целует, сбегает с пары, врезается своим носом в чужой и вновь целует. Антон тоже своего рода художник.       — Источник вдохновения для меня — это моя жизнь, — меж поцелуем шепчет Арсений. — Не конкретно я как персонаж себя вдохновляю, а события в моей жизни… А теперь вдохновляешь и ты.       В квартире у Арсения, в которой он живёт один, сохраняется его вкус в одежде. Его ебанца и нюансы. Весь малюсенький коридор со старыми, оборванными обоями разрисован краской. И это те картины Арсения — который Антон ещё не видел. На стенах и огромная зелёная лягушка, высунувшая язык, и заяц из «Ну погоди», и ползущая в зарослях красно-чёрная змея, и множество ромашек, и даже цветной фламинго. У Арсения в спальне огромная вешалка с самой разной одеждой, да и вообще она везде. На тумбочке лежат разные головные уборы, стоят свечи и полные краски баллоны. На кухне много разных кисточек и стоит мольберт. (Арсений обещает показать наброски своих работ, и те, что рисовал на холсте). Квартирка крохотная, хаотичная, но до безумия уютная. Антону нравится.       Арсений кормит Антона шоколадом с изюмом, поцелуями и чаем с чабрецом. Он приносит потрепанные жизнью скетчбуки, в которых учился рисовать глаза, фламинго и разных кракозябр простым карандашом.       — Мне хотелось породниться с городом, — поясняет Арсений, показывая зарисовку одного из места Воронежа, который обычный человек навряд ли узнает. Но Антон помнит объявления на стене этого здания, эту тропинку, обросшую крапивой, и стрекотание кузнечиков. — И я решил, что граффити — это единственный способ. Пусть даже не все из моих работ выживают из-за нужды других людей рушить.       Антон целует Арсения, и тот зависает на его коленях. Пальцы ведут по волосам, еле дотрагиваются до мочек ушей, оттягивают губы. Они целуются днями-ночами, приправляя романти́к философскими размышлениями. Времени не существует, и они могут принадлежать только друг другу. Неидеальное действие лучше идеального бездействия. Красота всегда таится в простом и обычном. А самых дешёвых кисточек хватит, чтобы нарисовать шедевр. Ведь неважно — чем и за сколько, важно, что ты хочешь передать. Искусство — не биологическая потребность, мы не нуждаемся в нём, как в еде, кислороде или воде. Но первобытные люди уже рисовали на стенах пещер.       Они гуляют каждую приветливую ночь. Ездят на другой берег реки, рисуют мелками на асфальте (Антон делает тысячи комплиментов смешнявым героям Арсения), арендуют велосипеды, чтобы объездить вообще весь город, смеются, пьют кофе (иногда вишневое пиво), целуют друг друга в веснушки и всё сильнее влюбляются. С каждой новой секундой.       Антон покупает огромную коллекцию чая с самыми разными вкусами. Они, словно настоящие дегустаторы, пробуют все, пытаясь оценивать их по достоинству. Два «англичанина» сидят на кухне в три утра, гоняют чаи со вкусами полевой ромашки, абрикосового рассвета, черничного маффина, майской мелодии и звёздной ночи.       — Ты будешь чай с мятой или мате? — Арсений смотрит на коробку, не зная, за что хвататься.       — Можно я буду чай с тобой? — ухватись за него и держись всю жизнь.       — Можно, — сглатывает Арсений, перемещая взгляд на Антона. — Но я пока не готов.       — Я и не тороплю, ты же знаешь, — оба не говорят прямо, но оба всё понимают. Метафоры — их всё. И если Арсений сказал «не готов» — значит Антон не будет провоцировать, намекать или насаждать. Трогать там, где нельзя; тереться об то, обо что не стоит, пока Арс не захочет.       Антону не нужен секс, ведь слова гораздо важнее.       Они устраивают вечер диснеевских фильмов: здесь и «Рапунцель» с её желанием жить и найденной расцветшей любовью, и «Зверополис», где каждый может быть тем, кем хочет, и «Хранители снов» про поиск своего предназначения. Они лежат на расправленном двухместном диване, где места достаточно обоим, но Арсений укладывается головой на грудь Антона, и они переплетают конечности. Пахнет теплом, уютом, арсовыми сигаретами и ароматными свечами в форме астр. Руки Антона слишком правильно лежат на талии Арсения, пробравшись через ткань футболки, которую Арсений разрисовал сам, потому что старую белую надо было превратить в новую яркую.       Ночь диснеевских мультиков перетекает в другую, посвященную «Смешарикам». Сидя в обнимку по обратную сторону телевизора, они могут не бояться Железной няни, которая могла пугать в детстве. Для кого-то можно быть балластом, а для кого-то сокровищем. И сердце от взглядов друг друга дрожит как пустой холодильник. И на горы интереснее смотреть, когда кто-то сидит рядом. И не просто кто-то, а тот самый. И по городу интереснее ходить, когда не в одиночку, а вместе. И места обретают новые эмоции, воспоминания, крошечные мелочи, которые они будут помнить до конца жизни.       «Солнце светит — хорошо, не светит — тоже хорошо, я сам себе солнце», — произносит Крош, а Арсений добавляет:       — Мы сами по себе солнце, — и это «мы» самое интимное, что слышал Антон.       Антон забегает в супермаркет и покупает свежей ежевики. Она пахнет настоящим летом, ободранными коленками и счастьем. Они вместе готовят ежевичный пирог. Почему именно ежевичный, а не малиновый, клубничный или ещё какой? Да чёрт их знает, просто захотелось такой. Арсений более аккуратен, не рассыпает муку и не проливает воду, и хотя он более импульсивный, чем Антон, ему все же не свойственна резкость. Настоящий, мягкий, плавный кот. А Антон более нерасторопный, после того как из-за его лишнего маха рукой вся мука оказалась на полу, он отдаёт Арсению верховенство в пирогных делах.       И пирог получается вкусным. Антон ест кусок из рук Арсения, откусывая по маленькому кусочку и отпивая чай. Тот, что остался. Арсений позволяет покормить и себя. И пирог смешивается со вкусом поцелуев. Множества поцелуев. И охота готовить вновь, покорить новый рецепт и испытать гастрономический оргазм.       Антон ночует у Арсения. Хотя, наверно, это сложно назвать ночёвкой, учитывая, что засыпать они могут под утро, а иногда заваливаться сюда и спать вечерами вдвоём. Спать вместе — показатель доверия… Полное доверие граничит с безумием, но иногда просто необходимо сойти с ума, чтобы привести в порядок чувства… Они жмутся друг к другу как можно ближе, путаясь в лёгком одеяле, дыша в ключицы друг друга и водя по ним губами. Они желают друг другу «мягких снов» и не боятся за будущее. Они охраняют сон друг друга, они охраняют друг друга.       — Хочешь, сравнительную философию? — они собираются в университет под звучащего из колонок Ludovico Einaudi, который дополняет это утро лёгкими нотами. Пока Антон принимал душ, Арсений успел сделать им пару бутербродов с колбасой. — Думал про неё, пока ты спал.       — А что ты не спал? — волнуется Антон, надеясь, что мысли-чертовки не ели Арсения на завтрак. Пусть вон лучше бутерброды забирают, чем его парня.       — На тебя сонного глядел, — улыбается Арсений, — и любовался.       — Приятно, — умиляется Антон, представляя, как Арсений смотрел на его подрагивающие реснички, может даже целовал в плечо или подбородок… Потому что когда Арсений спит, а он нет, то может иногда и сам грешить любованиями. — Давай философию.       — Вот смотри… Стремление человека к подражанию — это одна из самых отрицательных черт его природы.       — Почему? Из-за того что мир стопорится на месте и не идёт дальше? Та самая цикличность?       — И да, и нет… — Арсений делает им чай и садится за стол, напротив Антона, подгибая ногу под себя. В растянутой футболке Арсений выглядит ещё более хрупким. — Ты прав, но представь, что если бы альбомные обложки были не квадратные, а круглые, ромбовидные или вообще в форме шестиугольника! Но мы привыкли видеть их квадратными, потому что так они напоминают компакт-диски, которые уже давно не актуальны.       — Мы буквально не можем сломать этот барьер.       — Да! А если дело касается не только обложек альбома, а чего-то более весомого. Мы подражаем прошлым себе, потому что привыкли видеть, что солнце всегда круглое, что трава зелёная, а небо голубое. И изменяться сложно и в сознании, и внутри общественности…       Антон ездит с Арсением за новой одеждой и украшениями в какой-то огромный секонд. Арсений примеряет на себя лимонного цвета пиджак с пуговичками-стрекозками, длинную яркую оранжевую кофту с апельсином, имеющим глаза, розовый приятный на ощупь свитер с вырезом по середине в форме сердца и серьги-перья в расцветке павлина. Антону нравится на Арсении абсолютно всё. И это не «мне похуй, как ты выглядишь», это когда счастливое лицо Арсения настолько сильно дополняет любую безвкусицу, что она приобретает неописуемую красоту.       Разбирая постиранные вещи, Антон находит на одной из полок Арсения лисьи ушки и, подозвав к себе парня, надевает его на них. Арсений точь-в-точь походит на того лисёнка, что у него на ожерелье. И фырчит также. И хитрит иногда тоже.       Антон, сидя на парах, запускает пальцы в дырки на коленях арсовых, словно сделанных из разводов, джинс. Правой рукой он пишет конспект, не успевая за преподавателем, а левой касается любимого человека. Он не помнит те дни, когда в его жизни не было Арсения. Даже если они были всего-то недели две или три назад. Времени ж не существует. И думать можешь только о нём, хочется бежать, творить безумства, валяться на траве и целоваться до потери сознания или спокойно встречать рассветы — главное, чтобы с Арсением. Броским, тёплым и нереальным Арсением.       Он делает фотографии везде и всегда. В его галерее поселился Арсений.       Он поселился и в сердце.       Арсений тянет Антона в тату-салон, чтобы тот побыл с ним в качестве моральной поддержки и подержал за руку, если потребует, пока ему бьют фразу, состоящую из ярких букв.       «Счастье от безумия» — шестнадцать цветных букв прямо на паховой области, там, где обычно начинается резинка джинс. Красные, синие, фиолетовые, жёлтые, зелёные, оранжевые и розовые. Они расцветают радугой у него на животе, от одной тазобедренной косточки до другой. Идея пришла в голову спонтанно… Когда Антон неумело помогал Арсению сделать макияж (мне интересно, как ты справишься), а произнес всего два слова, которые засели у Арсения в голове, и чьмокнул в черешневые губы.       Боль терпима. Антон лечит улыбкой. Его поцелуи были и будут сильнее любых панацей.       Яркая надпись — словно девиз жизни Арсения. Он стоит с расстёгнутыми штанами посреди тату-салона, Антон прижимается к нему со спины, уложив руки на бёдра, и кусает мочку уха. Он дышит Арсением. Его энергией, ароматом, мыслями. Он хочет его глубже и по телу, по капиллярам, венам и артериям. Внутри себя и внутри него.       — Я хотел бы выцеловать каждую твою букву. И на теле. И в голове.       — Я позволю.       Антон водит пальцами по татуировке, когда убирает с кожи пленку, мягко водит подушечками, нанося крем, прикасается к выпирающим косточкам Арсения губами, глядит ему в глаза, кусает в ключицу и любит. По-настоящему любит. Всего его, целиком. Засыпая и просыпаясь, завтракая и ужиная, отпивая пиво с ним из одной бутылки и таская за спиной его баллончики с краской, которые он попросил купить. Что будет завтра — непонятно. Но сегодня есть сегодня, и это сегодня — самое счастливое, что у него было.       Долготы долгое время существовали без широт, Иван жил без Марьи, реки брезговали берегами, небо было холодно к облакам, Антон не понимал всей сущности Арсения.       Мир обрёл равновесие.       Равновесие обрело мир.       — Я тоже хочу покурить, — признаётся Антон, когда Арсений поздно ночью поднимается с дивана за сигаретой. Закончилась документалка про Владимира Маяковского, чьё творчество восторгает Арсения своей непохожестью (он даже цитировал некоторые строки, вторя голосу с экрана), и на телевизоре высветились другие рекомендации. Сегодня не хотелось никуда идти. Оказывается, можно прожить без города, если в душе другого человека целый мир, к которому он разрешает притрагиваться. — Только научи…       — Тебе показать, как правильно? — Арсений берёт пачку чапманских сигарет с вишнёвым фильтром и усаживается на бёдра к Антону. Так учить будет легче.       — Покажи мне, как правильно не для тела, а для души, — Антон влюблен в ноги Арсения. Особенно, когда он ходит в розовых коротких шортах с низкой посадкой. Хочется лечь и уткнуться в его мягкие бедра, вдохнуть и пролежать так всю вечность. Или две.       — Курение — это тоже искусство, — Арсений зажимает сигарету между указательным и средним пальцем, охватывает её губами и щёлкает расписанной под Ван Гога зажигалкой. Руки Антона ложатся на его задницу, он по-лисьи улыбается, делает затяжку и медленно выдыхает дым Антону в лицо. Тот лишь сильно прикусывает губы, вдыхая и прижимаясь к Арсению ближе. — Теперь ты.       Арсений надавливает на нижнюю губу Антона, раскрывая её, и подносит свою сигарету к нему. Антон обхватывает её губами, чувствуя сладкий фильтр, и вдыхает не так, как Арсений, а только слегка. Вкус табака горечью остаётся на языке, и сложно распознать какой-либо привкус, потому что Антон начинает кашлять с непривычки. Арсений курит нечасто, но вкусы меняются ежедневно, он словно хочет попробовать всё. И взять от жизни по максимуму.       — Чуть мягче, — улыбается Арсений, стряхивая пепел, и затягивается опять вновь, грациозно вытягивая шею и выпуская дым в воздух. Его тело создано для любования Антоном, потому что он как из какого-то эстетического фильма. Они живут в нём. И привлекают их именно русские реалии. С песнями небольших групп, поющих на родном языке, дворами, где дороги убиты, крышами домов, с открытыми, гостеприимными дверьми. — Хочешь я вдохну дым, а потом поцелую тебя?       — Хочу, — Антон кивает, вновь любуясь затягивающимся Арсением, и приоткрывает губы. Арсений, вдохнув полные лёгкие дыма, хватает Антона за подбородок и выдыхает ему прямо в губы, а затем целует крепко и страстно, не отпуская. Руки Антона перемещаются на поясницу парня, чтобы сжать.       — Я хочу тебе отсосать, — честно признаётся Арсений, и повисает пауза. Антон сглатывает от неожиданности, потому что за месяц их отношений они говорили много и обо всём, но практически никогда о сексе.       — Арс… Ты готов?       — Каждый наш выбор делается благодаря нашему мироощущению. Мы не становимся хуже или лучше, выбирая: надевать гавайскую рубашку или костюм-тройку, понимаешь? — Арсений полностью тушит сигарету, чтобы обвить шею Антона двумя руками. — Сейчас моё мироощущение подсказывает, что я хочу заняться с тобой сексом, если твоё мироощущение хочет этого тоже.       — Хочет, — кивает Антон, смотря на расслабленного в его руках Арсения. В голове появляется лёгкое головокружение даже из-за двух неполноценных затяжек, и он решается довериться моменту. Молчание — не входит в их привычку, они привыкли слушать и прислушиваться к желаниям друг друга.       — Тогда я могу сделать тебе минет…       — Я тоже хочу сделать тебе приятно.       — Ты уже… — Целый огромный мир с его великолепными красотами сжимается до этих двоих.       — Мы можем остановиться в любой момент, — звучит не как вопрос. Как констатация факта. Арсений — личность странная. Он не боится выставлять себя напоказ, бросаться ядом в лицо тому, кто ему неугоден, выпадать из пространства, просто потому что задумался, носить рубашки в клетку на голое тело и следить за Телеграмм-каналами про высокую моду. Арсений не тот, кто стопорится, размышляя, правильно ли поступает. Он просто делает. Просто предлагает Антону познакомить его с художником. Жвачку со вкусом поцелуя. Остаться на ночь, чтобы валяться в кровати. Заняться сексом. Потому что, если боишься — не делай, а делаешь — не бойся.       Страхи нужно побеждать.       — Ближе всего к искусству я тогда, когда я целуюсь с тобой, а мне нужно глубже, — Арсений присасывается к шее Антона, и тот выгибается в спине, стараясь максимально расслабиться, но при этом держать ситуацию под контролем. Не делать так, как не стоит. Сделать так, чтобы до небес.       Случайности могут превратиться в самые важные события в вашей жизни. И это не «просто так совпало» — это целая череда маленьких шажочков, которая привела вас сюда. На один диван и одной душой на двоих. Арсений ёрзает на бёдрах, задирает голову Антона, потянув за волосы, кусает губы и лижет его длинный язык, когда он выставляет его напоказ. Антон проводит ногтями по спине Арсения и сжимает задницу через ткань шорт. Даже при неярком освещении от телевизора видно: насколько сильно блестят их губы, как у Арсения горят глаза, какой же он красивый и как же сильно хочется.       Арсений — художник, разукрасивший Антона. Не только его мысли, восприятие внешнего мира и собственных чувств, но и тело. Он оставляет яркие засосы, кусая слегка больнюче, но слишком правильно, чтобы Антон перечил. Когда сердце просит «ещё», а взгляд умоляет о большем. И хочется прижиматься друг к другу, целоваться по-эскимосски, разделяя одни вздохи на двоих, словно жизнь. Потому что так правильно, да.       — Давай ляжем? — просит Антон, потому что Арсений, сидящий на его бёдрах, лишь сильнее воспаляет желание, и голову сносит напрочь. Арсений кивает головой и элегантно падает на кровать, приглашая Антона нависнуть сверху. Антон дарит своё тепло, любовь, нежные поцелуи в губы. Он пробегается кончиками пальцев по всему телу, заставляя Арсения издать смешок, и целует уже глубоко, вылизывая чужой язык и шею. Арсений массирует его кудряшки, издавая тихие охи подстать поцелуям. Он обвивает талию Антона ногами и шоркается своим напряжённым членом по антонову. Тот замирает на доли секунды, чувствуя Вселенский взрыв в голове, и с любовью смотрит на наглого и умоляющего Арсения.       — Давай я сначала сделаю тебе минет? — у Антона опыта примерно минус полтора из ста, но ему нестрашно. Надо уметь чувствовать, говорить, слушать, обсуждать — и тогда всё будет хорошо.       — Я не уверен, что после этого буду способен сделать тебе, — Арсений сжимает простынь, заглядывая в глаза Антона, который просто учился с ним целых три года, неприметный и чужой, а сейчас он здесь. Самый родной из тех, кого Арсений когда-либо встречал. Когда каждая клеточка тела и души тянется к нему и не хочет отлипать. Никогда.       — Ты не обязан делать мне взамен…       — Но я хочу, Антон. Мне важно это на эмоциональном уровне, чувствуешь?       — Чувствую.       — Тогда раздевайся.       Холод касается члена, и Антону слегка неуютно. Арсений впервые видит его полностью обнажённым несмотря на то, что они и спали вместе, и Арс за шторкой душа сидел, пока Антон мылся. Но ни единого сантиметрика не касается одежда только сейчас. Арсений не смотрит на член то ли испугавшись, то ли просто почувствовав себя некомфортно, поэтому Антон уже хочет накрыться хотя бы одеялом, чтобы не смущать парня, но слова быстрее мыслей:       — Мне нравится, как моё-твоё ожерелье смотрится на твоём голом теле, — шепчет Арсений и облизывается.       — Моём-твоём голом теле, — поправляет его Антон.       — Моём-твоём, — вторит Арсений и опускает взгляд на слегка покачивающийся член с налитой розовой головкой, и снова облизывается. — Можешь лечь? А я устроюсь между твоих ног.       — Хорошо, — для Антона это чувство ново. И нет, не всё новое — хорошо забытое старое. Он и сам смотрит на свой член, как будто заново изучая его вновь. Но он всё ещё неровный, таких помпезных венок на нём, как в порно, нет, головка как головка. Антон любит искусство, но его член навряд ли тянет на такой статус.       Арсений не может оторвать взгляд. Он целует стопы улегшегося Антона, разминая его кончики пальцев. Губы скользят по лодыжке уверенно, но при этом Антон слышит, как Арсений тяжело дышит. Он доходит поцелуями до внутренней стороны бедра и, раздвигая ноги чуть шире, тянется к губам Антона. Он старается не прикасаться к члену, но целовать так, чтобы парень начинал сходить с ума (с первого дня). Антон гладит Арсения по лохматым волосам, в комнате пахнет вишней, в сердце — любовью. Арсений дарит Антону свой уверенный взгляд и проводит по ладони языком, пытаясь выглядеть возбуждающе… Член Антона дёргается.       Арсений касается его аккуратно, будто боясь пережать, где не надо или сломать вовсе. Он медленно водит по нему, ожидая реакции Антона, у которого лишь перехватывает дыхание, и он закидывает голову назад, и дышит сейчас не менее тяжело, чем сам Арсений.       — Я могу облизнуть его? — слишком невинно спрашивает Арсений, учитывая контекст фразы, и перестает двигать рукой, словно начиная специально изводить парня. Ему. Нужён. Ответ. Он хочет услышать, как Антон теряет голову и не может сформулировать слова, которые раньше лились из него потопом фантазий.       — Да, — на вдохе произносит Антон и пытается не зажмуриваться, чтобы видеть весь процесс, даже если так он кончит быстрее. — Ты можешь делать всё что угодно.       Арсений без предупреждения накрывает головку губами, обсасывает её, создавая вакуум и не давая Антону дёргаться, и с причмокиванием выпускает её изо рта.       — Даже так? — вкус необычный, солёный, но Арсению нравится. Он любит всё необычное. Он любит Антона.       — Бля-ять, — Антон матерится редко, но весь лексикон напрочь удаляется из головы и с языка, и поэтому получается только протяжный мат вперемешку со стоном. Но Арсений довольствуется и этим.       — Мне нравится, что тебе нравится, Антон, — Арсений слизывает естественную смазку языком, уже увереннее держа член у основания и, начиная привыкать ко вкусу, проводит уже по всей длине.       Антон проваливает поставленную цель и закрывает глаза, отдаваясь моменту. Это арсеньевская рука. Арсеньевский язык. Арсеньевские поцелуи прямо в уздечку. Его дыхание… Антон не верит. С Арсением нестрашно.       Арсений пытается насадиться на член вновь, чтобы задняя стенка горла касалась члена, но с непривычки он начинает давиться и кашлять, поэтому начинает ласкать член ладонью, размазывая по нему слюну.       — Ты можешь просто облизывать… Не пытаясь взять его глубоко, — старается как можно мягче произнести Антон, убирая чёлку Арсения с его лица. — Мне и от такого уже хочется кончить.       — Правда? — Арсений облизывает так, как просит Антон.       — Правда.       Арсений трётся щекой о член, целует в пах и лижет вновь. Уже уверенно, уже по полностью твёрдому члену с обильно сочащимся предэякулятом. Антона размазывает по постели, руки Арсения медленно оглаживают его тело, задевая соски, пока сам парень разминает челюсть. Он похож на маленького котёнка с копной чёрных волос, который делает первые, но такие уверенные шаги.       Арсению нравится отсасывать. Стоны Антона — новый вид комплиментов в его копилочке, и, возможно, они даже лучше обычных слов. Потому что такие эмоции подделать нельзя — тело выдаёт. Арсений предпринимает ещё попытки попробовать взять член глубже, но уже более медленно, привыкая к давящей на язык головке, которая может вызывать рвотный рефлекс. Но самое трепетное во всём этом — выцеплять взгляд Антона, когда он открывает глаза и смотрит с восторгом на него слюнявого и немного вспотевшего.       — Я хочу кончить, — хрипит Антон, непроизвольно вскидывая бёдра, и проезжается членом по губам Арсения… Вот к чему, оказывается, может привести документалка про Маяковского. Вот к чему привели все восторгания Антона неизвестным художником. У них бы ничего не получилось, будь Арсений хоть на капельку неживым.       — Тогда я сяду на пол, а ты кончишь мне на лицо, хорошо? — Арсений ускоряет темп руки, чтобы уже начать приближать оргазм семимильными шагами.       — Стой, я не могу на лицо, — пытается перечить Антон, останавливая стекающего на пол парня ногами.       — Я привык к каплям, Антон, — Арсений пытается звучать убедительно, сжимая щиколотки Антона, чтобы тот не шевелился… Точнее, шевелился, но, чтобы слегка приподнялся и возвысился над Арсением, который высунет язык. — Правда эти капли были от краски, но и к этим нужно привыкать, если тебе понравилось, и ты захочешь такой экспириенс ещё раз.       — Твой рот творит невероятные пируэты.       — Тогда становись и позволь мне сделать всё красиво до конца. Как я и привык.       Колени разъезжаются, Арсений пытается смотреть на Антона невинно и сдавливает свой член сквозь ткань шорт и трусов, но нужно больше. Но он — потом, сейчас вся любовь Антону, который встаёт с постели и ставит одну ногу на кровать, чтобы удерживать равновесие. У Арсения глаза горят, он кивает, давая разрешение додрачивать себе, и вытягивает язык.       — На свете нет никого лучше тебя, — произносит Антон, начиная медленно водить по головке, — ты, словно ангел без крыльев, такой же божественный, — движения рукой становятся увереннее, и фразы Антона прерываются тяжёлыми хрипами, — ты такой блестящий, краше любых украшений, — Антон откидывает голову, его тело сжимает, и накатывается судорога, когда первые капли спермы падают Арсению на язык, лоб и даже глаза, но он лишь просовывает руку себе под трусы и пережимает основание. — Я тебя люблю, — доносится сверху, и Арсений открывает один глаз, на который практически не попала сперма, чтобы взглянуть на Антона.       — Я тебя тоже люблю, — Арсений чувствует, как его сердце разрывается на тысячу мелких Вселенных, и практически плачет от счастья. Уверенности, когда он приглашал Антона познакомиться с неким неизвестным художником, было меньше, чем кофеина в латте, а сейчас тянет на эспрессо. А Арсений — кофеиновый наркоман, да и Антон тоже.       Он проводит языком по губам и собирает капли кончиками пальцев, пробуя сперму на вкус и убивая Антона своей извращённостью. Но он же лис и художник одновременно — ему можно творить и не такие хитрые махинации.       — Мой хороший, — Антон поднимает Арсения с пола и, убрав оставшиеся видимые капли, обнимает его. Просто обнимает. Долго. Держась друг за друга.       — Твой хороший.       Антон укладывает Арсения на кровать, на его место, и снимает с него шорты вместе с мокрым нижним бельем. Антон сейчас на месте Арсения, и чувствует сейчас он себя гораздо увереннее, чем тогда, когда отсасывали ему самому. Любовь побеждает страх, а делать приятно — значит демонстрировать свою любовь. Антон лижет розовый член, который хлюпнулся об живот Арсения, на пробу, и парень шипит от новых ощущений. Арсений вовсе не смотрит на Антона, сжимая уголки подушки и сводя колени.       — Арсений, я хочу философию, — Антон быстро берёт член в рот и так же быстро выпускает его из него. — У тебя всегда много мыслей, так давай.       — Ты издеваешься…       — Ни разу, — хихикает Антон и пихает головку за щёку, царапая тазобедренные косточки Арсения. Ему хочется, чтобы Арсений говорил и сейчас, пусть несвязано, с охами и ахами, но говорил. Потому что Антон любит ушами.       — Если в нас живёт любовь, то мы вечные, — Арсений стреляет в сердце, и Антон замирает, даже не двигает рукой, чтобы почувствовать эту вечность, за что получает лёгкий пинок от Арсения. — Я буду говорить, пока ты будешь отсасывать. — Антон назло (если зло такое — то пусть), наверно, в первый раз настолько глубоко заглатывает член и сжимает его у основания, заставляя стонать громче обычного, говорить дольше прежнего. — Любовь — это и есть те крылья… — Арсений стонет, потому что Антон максимально сильно сжимает начинающие ныть губы, но он терпит, — на которых человек поднимается выше всего. Поэтому ангел — не я, а ты и я…       — Кончишь мне в рот, — практически приказывает Антон и, отдышавшись, обхватывает головку и быстро-быстро водит двумя ладонями по члену Арсения, который не перечит, а лишь сильнее выгибается навстречу Антону и вошкается по кровати. Горячая струя бьёт прямо в горло, и Антон глотает всё, не брезгуя, ведь это не кто-то чужой, а его Арсений. Родной. Он вытирает одеялом слюни с подбородка и влагу с уголков глаз и крепко целует Арсения, который не шевелится, а лишь вытягивает губы в трубочку. Он выглядит таким крошечным и беззащитным, что Антону хочется обнимать его всю жизнь и ни-ку-да не отпускать.       — Ты как? Челюсть не болит? Не тошнит? — Обеспокоенно спрашивает Антон. Эта ночь сблизила их ещё на один новый уровень, уже по-настоящему интимной близости. С голыми телами, возбуждением и оргазмами. С признаниями в любви, шепотками, принадлежащими только им, и заботливыми взглядами.       — Всё хорошо, Антон, — Арсений тянет парня за ожерелье, чтобы тот упал на него, и обнимает за шею руками, чьмокая в макушку. — Я рад, что ты решил постигнуть искусство курения, — и смешок.       — Я рад, что ты рождён такой на свет, — и полные восхищения глаза.       Пять утра двадцать семь минут — идеальное время, чтобы уснуть. Антон принёс им плед взамен одеяла и постелил другую простынь, чтобы спать было уютнее. Солнце уже давным-давно касается зашторенных окон, в комнате пахнет любовью, где-то сверху уже проснулись соседи, и почему им не спится? Они переплетают ноги и руки и дышат друг другом, утопая в нежности. Когда вроде и спать хочется, но чувствуешь столько, что заснуть получается с трудом. С улыбкой на лице.       Два человека, которых свело искусство. Которых свёл один город. Нелюдимость и жизнь. Романтика ночи и одна жвачка на двоих. Арсений прижимает Антона ближе к себе и раскрывает глаза… Оно… Он подрывается с места и, натянув на себя одежду, хватает рюкзак и тихонько исчезает из квартиры…       Антон просыпается от хлопка двери и шипения Арсения, который, похоже, не хотел быть настолько громким. Почему он не лежит рядом, конечно, тот ещё интересующий Антона вопрос. Он быстро подрывается с кровати и оборачивается в плед, словно древнегреческий философ, чтобы выйти в коридор. Что могло произойти? Куда Арсений ходил? Как долго он уже не спит?       — Я разбудил, да? Прости… — произносит Арсений, сталкиваясь носом к носу с сонным Антоном, который смотрит на него с непониманием в глазах. — Я нарисовал тебе тебя…       — Что? — Антон не уверен, что расслышал правильно. Доверять слуху по утрам — весьма сомнительное дело. Тем более, когда тебя всё ещё тянет к кровати.       — Есть одно место, и я вдохновился нашей ночью… — У них спирает одно дыхание на двоих. — Поэтому сбегал туда, пока ты спал, и нарисовал на стене разноцветного тебя… Ты там не такой красивый, как в жизни, но я так почувствовал… — Арсений заливается краской, но кто виноват, что он настолько сильно любит. — Теперь ты принадлежишь городу.       — Я всегда буду принадлежать лишь одному тебе, — Антон приближается к Арсению и нежно целует его в губы. — Сейчас я оденусь, и ты покажешь мне меня, хорошо?       — Хорошо

Давай Не будем спать, Не будем знать О том, что ждёт нас завтра, Ведь сейчас Весь мир для нас В последний раз