Охотник за вампирами — гей?

      Парень любил жизнь, каким же было наслаждение на рассвете выходить на луг, когда еще все спали и пробегаться взглядом по каплям росы, по едва розовеющему небу и верхушкам деревьев, что медленно наполнялись красками. Он радовался каждому дню, вставал с рассветом и ложился на закате, помогал матери в огороде, отвозил овощи и фрукты на ярмарку и получал выручку, чтобы прокормиться. Вся его жизнь хоть и была довольно бедной, но от этого не становилась менее радостной и наполненной смыслом. Чонгук был еще юношей, ему на днях исполнилось девятнадцать лет от роду.       Но в тот злополучный день рождения он не был рад еще одному прожитому году. В последние месяцы погода была неблагосклонной к бедным селянам, весною земля еще была промёрзшая даже под конец апреля, когда большая часть культур уже должна быть высажена. Май был слишком сухим, не было ни дня, когда солнце не жарило беспощадно, итак, сухую землю. От этого урожая почти не было. Денег, соответственно, тоже.       Гук как мог успокаивал матушку, что все наладится, он пойдет пасти овец, чтобы иметь хоть какой-то заработок. Но землевладелец, их господин, был очень нетерпеливым человеком. Чтобы отплатить долг, они продали свой дом, свою землю и остались без единого гроша в кармане. Именно на этот день припадал его день рождения. День, когда человек должен, по сути, радоваться, что он подрос еще на год.       Чонгук вынужден был попрошайничать, чтобы получить хоть краюху хлеба и прокормить свою мать. Он-то как-нибудь проживет, молодой ведь еще. Гук изо дня в день скитался по селу, а то и к ближайшему городу, чтобы найти хоть какое-то занятие. Под конец недели юноша был готов убирать за животными их испражнения, лишь бы за это платили какую-то копейку. А под конец второй – на что угодно, лишь бы нормально поесть. Но все было тщетно. Единственное, что он слышал от сердобольных селян: «Прости, Чонгук, мы не сможем принять тебя на работу, иначе по приказу нашего хозяина мы лишимся крыши над головой, а ты сам понимаешь, без дома и земли мы быстро загнемся».       Время шло, Чон уже потерял всякую надежду найти хоть какой-то заработок. И если Гук еще хоть как-то переживал голод, ведь был еще молодым, то его матушка – нет. Увы, старческое тело не могло выдерживать постоянного скитания от изгороди к изгороди, спать на сырой земле и питаться в лучшем случае раз в два-три дня. Мать Чонгука стала увядать с каждым днем все заметнее. Некогда резвая старушка с улыбкой на лице, повидавшей много солнца, радостей и печали, превратилась в апатичную, ко всему безразличную старую женщину, которая ела через силу. Она больше не улыбалась Гуку, как делала это когда-то. Больше нет. – Матушка, прошу вас съешьте эту краюху хлеба, которую я получил от сердобольного пекаря, умоляю вас, – слабым, дрожащим голосом произнес парень, не в состоянии даже заплакать от картины, которую был вынужден видеть каждый божий день.        Он был раздавлен ее состоянием и чем дальше, тем сильнее это изматывало и разрушало его настолько, что просто не оставалось сил. Голова ее постоянно кружилась, в глазах двоилось, началось помутнение рассудка, поэтому она стала считать, что у нее не один сын – а целых два.       Чон выглядел не лучше – осунувшийся, он почти уже не мог ходить, постоянно спотыкался и падал, с каждым разом ему было все тяжелее подняться. Раньше он выглядел по-другому. Каков был красавец, а какой добрый и работящий – почти каждая мать для своей дочери была б рада заполучить такого жениха.        Он еле передвигал ногами, чтобы дойти до очередного города и просить милостыню. Ослабевшие ноги уже не слушались, подкашивались, в какой-то момент силы окончательно оставили и парень упал на землю. Чон больше не мог встать, как бы этого не хотел. Тяга к жизни покидала его. Юноша просто хотел уснуть и больше никогда не проснуться. Уже не было сил и желания пытаться. Организм сдавал позиции, парень уже бредил о еде и всюду, куда не глянь – видится то кусок хлеба, то окорок, или какой суп. Силы стремительно покидают его, веки тяжелеют и Чонгук проваливается в небытие.       В момент, когда он иногда выскальзывал из лап темноты, юноша ощущал покачивания и слышал цокот копыт, он еле-еле приводил мысли в порядок, пытаясь осознать, что происходит и куда его везут. Но до воспаленного от долгого голода мозга с трудом доходило хоть что-то. А после – парня вновь накрыла блаженная темнота. В очередной попытке умирающего в агонии организма пробудиться, шею пронзила острая, жгучая боль, от которой следовало бы закричать, попытаться убрать источник, но что может сделать юноша, который почти 2 с половиной недели нормально не ел? Верно, совершенно ничего. Издав лишь сдавленный глухой сип, Гук вновь впал в забытье.        В течение нескольких дней, его организм будто пылал изнутри, тело охватила лихорадка, юноше было невыносимо больно и жарко. Болело абсолютно все, складывалось впечатление, будто Чон уже никогда не очнется. Но, на удивление, когда температура перестала бушевать, а организм каким-то чудом обрел легкость и какую-никакую силу, парень наконец открыл глаза. – С пробуждением в твоей новой жизни, юноша, – тихо произнес чей-то голос.       Он был обволакивающим, тихим, от него веяло силой и опасностью, если попытаться ослушаться. – Где я? – голос парня осип от долгого молчания и он закашлялся.       Глаза слегка резало от света, он лежал на мягкой кровати и оглядывался по сторонам. Комната была приятная глазу, обставлена дорого и со вкусом. Этот человек явно не беден. – Ты находишься у меня в особняке, я тебя привез и спас от голодной смерти, – юноша перевел взгляд на своего собеседника и замер – ярче всего на молодом лице выделялись глаза.       Они были алыми. В них плескалась некоторая усталость, будто бы это тело принадлежало старцу, который хотел поскорее отойти в мир иной. – Почему было так больно? – тихо спросил парень, не отводя взгляда от своего визави.       Тот тоже смотрел на него и слабо улыбался. – Я обратил тебя, так как твой организм был истощен и уже не был в состоянии выжить без моей сущности, – хмыкнул странный парень с красными глазами. – К...какой сущности? – перепугано завопил Чон, смотря на мужчину теперь с неподдельным ужасом. – Дар вечной жизни. Проклятие, если тебе будет угодно. Смотря как посмотреть, – спокойно произнес он, будто они разговаривали о погоде. – В к...каком смысле вечно... – сглотнув, спросил Чонгук, закусив губу почти до крови и айкнул – он ее прокусил. Причем своими же зубами!       Юноша осторожно проверил свои зубы и убедился, что его клыки стали значительно больше и острее. – Теперь ты – избранный, – усмехнулся мужчина, наблюдая за тем, как Чонгук со все большим непониманием смотрит на него, – Пойдем со мной, я тебя всему обучу, если хочешь, конечно, – мягко улыбнулся тот, протягивая свою руку.       Чонгук, почти не задумываясь, ухватился за нее.       После пробуждения, Чонгуку пришлось смириться с одной мыслью: он больше не человек и никогда им не станет вновь. Ему было тяжело свыкнуться с тем, что солнце, которое раньше радовало его своим сиянием, теперь злейший враг. Вместо привычной еды, приходилось пить алую жидкость с металлическим привкусом. В первый раз его даже стошнило. Но, чем дольше и чаще он ее пил, тем проще становилось. В какой-то момент она стала ощущаться как сладкий нектар, который давал ему силу и возможность вставать с кровати каждый день, хоть Гук и не мог больше спать.        Если он хотел выйти на улицу – обязан был сказать о своем желании выйти. Хочешь есть – говори об этом, ни в коем случае ты не должен находить пропитание самостоятельно. В какой-то момент Чонгуку это все показалось дурным сном, от которого он никак не может проснуться. Это же бред какой-то, верно? Вот сейчас он проснется в своей кровати из соломы, хоть и не очень удобной, но родной и с радостью побежит на луг встречать рассвет. Но чем больше проходило времени, тем сильнее меркла эта надежда.        Один раз он даже пытался покончить с собой, порезав вены ножом, который он нашел на кухне. Но увы, рана зажила быстрее, чем он мог предположить, а его самого заставили еще и убирать за собой, в наказание за непослушание.       «Как же хочется обычной жизни, почему этот мужчина меня здесь держит? Я мог бы пить кровь животных, к примеру, почему нет? И спокойно жить среди людей, почему я не могу вернуться?»       Когда он обращался с этими мыслями к странному мужчине, то получал один и тот же ответ: «Ох, ты еще слишком юн, чтобы понять это, мой мальчик, когда станешь старше – тогда поймешь».       Парень хотел бы вести дневник, да не был обучен грамоте.        «Да что же это такое! Даже самое простое – и то не умею!» – возмущенно думал юный вампир, с завистью наблюдая, как его спаситель без каких-либо усилий писал письма и читал умные книги.       Мужчина, который его забрал с улицы, оказался уже давно немолодым вампиром с лицом юным и до сих пор не познавшим ни единой морщинки. Он по какой-то причине выбрал его, а не какого-нибудь другого парнишку. Причину своего решения юноше мужчина не рассказывал. Единственное, что он ему назвал – свое имя. Возможно, даже ненастоящее. В этом мужчине все казалось искусственным, неживым. Уильям Джошуа Калвери был достаточно старым для человека – все-таки прожил уже не одну сотню лет.       Он всегда одевался довольно скромно и неброско – белая рубашка, черный жилет, под цвет ей брюки, обувь и перчатки. Дополнял весь образ цилиндр и трость, мужчина имел дурную привычку ее где-то оставлять.        Сюда он приплыл из загадочного города под названием Лондон, которое Чонгуку ничего не говорило. Он был не так хорошо подкован в области географии. Уильям Калвери пытался научить Чонгука основам этикета, правилам поведения в обществе, как правильно себя вести, как держать спину, есть и выглядеть, как обычный человек. Для Чона, который привык работать на огороде и жить в селе без высшего образования, это все было в новинку и слишком сложно. Но так как юноша хотел выжить и не хотел ударить в грязь лицом, – старался изо всех сил. – Давай, Чонгук, это же не сложно, держи спину ровно! – подгонял его Уильям, слегка хмурясь. – Я стараюсь! – отвечал уже порядком возмущенный вампир, лишь вздыхая и пытался повторить то, что от него требуется.       Но сколько бы он не пытался, ничего не выходило. В конце концов, Калвери привязал к его спине палку и положил на голову несколько книг, заставляя прохаживаться по залу то в одну, то в другую сторону. В этот раз обучение пошло быстрее в разы.       А самые ненавистные для Чонгука были правила этикета. Он уже на дух не переносил такое огромное количество ложечек, вилочек и прочей чепухи. Его уже через пятнадцать минут клонило в сон от всех этих заунывных правил. – Ну, давай, Чонгук, какой из этих вилок следует есть морепродукты? – строго спрашивал Уильям, уже порядком раздражаясь на такого непонятливого ученика, что не готов внимать его бесценному опыту. – Да не знаю я, не все ли равно! Все, надоело! – возмущенно завопил Гук, резко поднимаясь со стула и пошел к выходу из комнаты. – Сейчас же сел на свое место! – рявкнул на него Уильям, скрипнув зубами.       Что-то на подсознательном уровне Чонгуку подсказывало, что лучше его все-таки не злить. Именно поэтому он молча вернулся и вновь сел за стол. Так и проходило его обучение – в постоянной ругани и криках.       Проходили дни, Чон питался тем, что предоставлял ему наставник и старался не выходить на улицу. Но с момента обращения у него было явное ощущение, что он что-то забыл... Что-то очень важное, родное. И Чон решил об этом спросить у того, кто спас его от голодной смерти, потому что самостоятельно только сильнее вгонял себя в смятение.       Уильям Калвери находился в малой гостиной и читал газету, попыхивая своей трубкой, от чего в комнате витал насыщенный запах табака. – Мистер Калвери... – начал он несколько нерешительно, глядя на своего наставника, стоя перед его креслом так, будто к его спине все еще была привязана та треклятая палка. – Да, Чонгук? Что тебя беспокоит, мой мальчик? – отозвался спокойным тоном Уильям, подняв свой взгляд на юношу, который смотрел на него со смесью страха и надежды. – Я хотел спросить, мне кажется, я что-то позабыл. Что-то очень важное и родное там, в поселении, – произнес Чон, уже почти не сдерживая своего волнения. – Забыл? – он сначала нахмурился, на молодом лице лет 23 отобразилось искренняя задумчивость, а после постепенно расслабилось, стоило вампиру понять, в чем дело, – Ах, ты о той старухе, что лежала возле тебя? Она умерла от голода. Похоронили ли ее – не в курсе. А с чего ты вдруг вспомнил об этом? – поинтересовался Калвери, взглянув с интересом на юношу.       Парень, казалось, даже дышать перестал от этой новости. Его мать...умерла? А он остался жить? Это несправедливо, почему он выжил? Почему не она? Лучше бы умер он сам. Эта боль стала настолько ощутимой, что Чонгук едва мог справляться с нею. Он скривился, как от сильнейшей хвори, от раны, которая теперь вряд-ли просто так заживет.       Гуку стало противно от самого себя, от мистера Калвери, от всех этих напыщенных мужчин и женщин, запакованных в пышные платья, от которых одуряюще «пахло» парфюмами. Его замутило от всей той крови, которую он успел выпить за его недолгое бытие вампиром. – Мне что-то нехорошо, я пойду, пожалуй, прилягу, – едва слышно пробормотал Чон, выходя из гостиной, пошатываясь.       Он не помнил, как очутился в своей спальне. Сев на кровать, парень схватился за голову, чувствуя, что задыхается. Осознание смерти единственного оставшегося родителя сдавило голову раскаленным обручем. Чем дальше здесь оставался, тем сильнее чувствовалось, как эти вычурные стены с дорогой лепниной давили. Нет, нужно отсюда убираться как можно скорее. Нужно было что-то делать, желательно прямо сию же секунду, иначе он не выдержит. Сжав кулаки, Чонгук решился. Встав с постели, его ноги сами повели прочь из этого особняка, который был построен на костях, крови и страхе. Луна милосердно освещала ему путь. Больше он сюда не вернется. Никогда.       Выйдя за железную ограду, Гук ускорил шаг, вскоре сорвавшись на бег. Благо ему не нужно было дыхание, чтобы продолжать бежать на такой скорости. Сейчас юноше было абсолютно все равно: как он себя выдаст, каким образом он будет с этим разбираться. Единственное, что жгло остывшее сердце – злость и желание отомстить. В первую очередь людям, которые не захотели помочь ему и матушке. За единственного человека, которому было на него не плевать он готов был мстить.       В первую очередь он посетил их бывшего хозяина, который отобрал их земли. С каким же наслаждением Чонгук разорвал ему глотку и выпил досуха. Но на мгновение боль и злоба спали. Подняв окровавленные ладони к лицу, зрачки парня расширились от ужаса. Он стал монстром. Совесть, заглушенная жаждой мести, на секунду пробилась наружу ледяным уколом.       Смотря на свои ладони, вампир наблюдал за тем, как капли медленно стекали по пальцам. Тягучая жидкость, дарящая жизнь и силу. Власть, которой у него не было в человеческом облике.       «Что ж, если я стал монстром, то я буду им. Совести больше нет места в этом теле», – с мрачной решительностью подумал Чонгук, сжав кулаки.       Глаза вновь застлала пелена, он был настолько зол, что вырезал всю его семью, а после принялся за соседние поместья, обезумев от запаха крови, ужаса и стонов, полных боли.       Когда пелена спала, Гук стоял посреди горы обескровленных трупов, что застывшими от ужаса глазами взирали в потолок. Его руки были в крови, одежда была запятнана ею, он полностью был в ней. Запах кровушки дурманил, от чего в голове шумело, но он нашел в себе силы оторвать взгляд от кроваво-красных луж на полу, которые образовались от его не совсем культурного пиршества и вышел из дома.       И он совсем не ожидал услышать полный ужаса крик совсем рядом. – Ч...чонгук? Это ты? – раздался слева заикающийся, дрожащий голос.       Он резко повернул голову. Глаза Чона пылали в темноте ярко-алым, в них плескалось чистейшее безумие от количества переполняющей его силы. Человек, который перед ним стоял, был никто иной, как пекарь, который давал им подачки во время их с матерью голодовки. – И ты тоже... – разочарование, сквозившее в голосе, хлестнуло по мужчине, как резкая пощечина, – Человек, который первым протянул нам руку, давая засохшие краюхи. Теперь ты видишь во мне не просящего о помощи, а обычного монстра? Значит ты просто насмехался над нашей бедой. Предатель. Умри, – разочарование в голосе юноши сменилось желанием прикончить предателя, который решил встать по другую сторону баррикад.       Из груди раздалось нечеловеческое рычание. Мужчина, стоявший перед ним попятился, и пустился наутек. Это только раззадорило вампира. В мгновение оказавшись рядом, холодные пальцы с силой сжались на шее бедняги. Треск. Человек обмякает и падает на землю, с застывшими от ужаса глазами уставившись в звездное небо.       Гук улыбнулся. Улыбка была какой-то нерадостной, с ноткой горечи. Теперь в его венах течет кровь того, кто был единственным, кто протянул руку помощи. Он слизнул с губ капельки крови, со странным спокойствием в опустошенной душе направляясь по тропинке в лес. Правда, не прошло и пяти минут, как его, окровавленного, увидел из окон весь народ, который с ужасом наблюдал нелицеприятную картину расправы с бедным пекарем. – Он не человек...вампир! – кричали отовсюду, оглушая юношу, который скривился от громких звуков. – Срочно пишите письмо охотнику на вампиров! Пусть казнят это чудовище! – стоило одному сказать за казнь, как остальные поддержали его оглушающими криками.       Крики отрезвили Чонгука. «Я? Монстр? Погодите, это какая-то ошибка!» – Чон не знал, куда себя деть, его стали оттеснять к лесу с факелами и вилами. – Пшел прочь, дьявольское отребье! – кричали на вампира селяне, размахивая перед его лицом огнем. – Нет, подождите, это какая-то ошибка! – попытался оправдаться Чонгук, пятясь к лесу. – Никакой ошибки быть не может, ты – монстр. Проваливай к своим сородичам! – кричали отовсюду.       Чону ничего не оставалось, кроме как сорваться на бег и скрыться в листве деревьев.