Игра в жизнь

"Разбуди ее отца, Помчись за Мавром, затрави счастливца, Кричи, воспламени ее родню, И, хоть живет он в странах плодородных, Ты мухами его замучь; он счастлив, А ты засыпь досадой это счастье, Чтобы оно поблекло."

1.

                    В особняке Маркизы де Мертей царила почти полная тишина. Впервые за долгое время не было приёмов, но даже сейчас плелись новые, адски путы, козни, которые скоро опутают всё высшее общество Парижа.       В большой гостиной горел огонь, тени плясали на красном бархате стен. На столике тёмного дерева стоял золотой поднос, на нём ещё недавно стояли два хрустальных, высоких бокала, с крепким абсентом и кувшин с ним же, который всё ещё стоял. Хозяйка дома, в алых шелках, полулежала на диване, и наблюдала за своим другом, напряжённо стоящим у камина.       —Это — абсурд, мой дорогой друг. Не то, чтобы я в вас сомневалась, но нужно ли вам это? — непоколебимый голос Маркизы разносился по комнате, как-бы сопровождаемый опасным гулом.       Виконт, сцепив руки за спиной в замок, задумчиво глядел на языки пламени в камине. Он не обернулся на женщину, не поднял взгляда, но говорил так чётко, словно его мысли всё ещё находились в этой комнате, а не где-то очень далеко, за Парижем. Может, даже, далеко от Франции.       —Я, Маркиза, как нельзя чётко понимаю мотивы и побуждения своих действий. Вы их не понимаете, и не уверен, что поймёте.       —О! Разве не женское дело — месть? Мстить мы умеем и любим так, как никакие другие сущности в мире. Это не мужская ниша — мстить женщинам. Ваше дело от этой самой мести страдать, но не иначе.       —Речь не о мести, Мертей, — мужчина обернулся к женщине и подошёл к дивану, где она возлежала, опускаясь на колено.       Маркиза сделала глоток из своего бокала, протянула руку Виконту, чтобы он заключил её в свои большие ладони.       —Речь о разврате. Я истосковался по нему, Мертей. В возбуждение меня приводит не обладание, а те мучения, которые я могу принести, как и те, которые я ощущаю, добиваясь. Это ведь неповторимое чувство. Президентша была хорошей мишенью, но слишком лёгкой. Она сама хотела. Здесь такого точно не будет. Девочка не знает ни о чём.       —Думаешь, её добродетельный папаша не предупредил няньку своей дочурки о тебе? Вальмон, ты же не ребёнок! Всё высшее общество знает. Тем более, она должна выйти замуж за шевалье Фаринелли Дансени, моего бывшего любовника. Я думаю, ты помнишь его.       Виконт усмехнулся, положительно кивая, и на мгновение в его голове появилось всё то, что произошло несколько месяцев назад. Турвель, малышка Сесиль, ни о чём не сведущий шевалье. Много шума наделала та ситуация в Париже, а Дансени, между тем, словно бы о ней и не знал, будто не был одним из главных героев.       Совсем не глупый шевалье тогда казался слепым ребёнком, только появившимся на свет, пока сети из него плела Маркиза, без шанса влюбившая в себя.       Уже много лет она, маркиза, и виконт, её преданный оруженосец и помощник, не могли разрешить свой спор, и каждый старался доказать сопернику свою правоту. Кто был коварнее — женщина или мужчина? У кого в этом мире большая власть? Мертей с реверансом отдавала первенство женщинам, а Вальмон, целуя алые губы пламенной подруги, склонялся в сторону мужчин. Они состязались в отвратительных поступках, в разврате, а победы не было, и, быть может, её уже никогда не будет.       Посмеем заметить, что этот вопрос не выяснили и с годами. Средства, правда, стали менее кровавыми, но нет и в наше время человека, который хоть раз за жизнь не задавался этим вопросом. Только, так, как задавались этим вопросом наши распутники, трудно представить более извращённых мыслей. Испробовав все грехи человеческие, они всё равно не были удовлетворены.       Особенно Виконт Александр де Вальмон. О, он ненавидел, когда его называли по имени. Для этого существа не было рамок и границ. Для него не существовало никакой морали, кроме его собственных потребностей и желаний. Он жил в мире разврата, где был королём, властителем, богом. Хотя знал ли он, что такое бог? В своих кругах они с Преваном легко отрекались от него, говорили вещи немыслимые и отвратительные. Тяжёлые шаги Вальмона давно не раздавались в высоких сводах собора, а губы не говорили слов мольбы к Господу с малолетства. Он не любил никого и никогда. Даже самого себя изрядно ненавидел. Назвать этого мужчину человеком было трудно, и в этом вы ещё сможете убедиться не один раз. Он творил чудовищные вещи. Были ли на его совести, (если вы ещё готовы верить, что совесть и душа у него были) убийства? Были. Не благородные, на дуэлях, (он был хорошим стрелком), а грязные, помогающие в разрядке. Всё, что можно сказать про виконта, легко было описать самыми грязными и богохульными эпитетами. Они сошлись с маркизой идеально, но друзья из них всё ж лучше, чем любовники.             — Я знаю, Маркиза, оттого месть и становится ещё слаще. У меня есть прекрасный план, который я просто не имею права не претворить в жизнь, иначе я предам вас, себя и всё, что поддерживает нашу философию. Вы согласны с этим?       Александр склонил голову, поцеловал нежные пальчики маркизы и принялся целовать её запястье и руку, до локтя. Мертей смотрела на него свысока, попивая абсент.       — Каков же ваш план, мой дорогой друг? Надеюсь, в нём вы отдаёте должное место страсти, иначе я его искренне не одобряю.       Вальмон заговорщически улыбнулся, и оставил руку Маркизы в покое, возвращаясь в своё кресло рядом.       — Любая молодая девушка, только вырвавшись из монастырских оков, боится совершить что-то, что очернит её перед Богом, и, при этом, способна невыносимо любить. Что, если она поддастся этой великой страсти и потом будет вынуждена пожинать плоды? Позор на неё и на всю семью. Не смотря на всё это, я не могу упустить возможности научить эту малышку своему искусству.       — Умно, мой дорогой друг. Умно. Хорошо! Я помогу вам с этой местью. Мне будет забавно наблюдать за всем этим со стороны...

2.

      Меня ждал ровно месяц трудных, изнурительных учений, которые просто не могли сравниться с изучением Святого Писания, геометрией, географией и языками. Мадам Кюри была жёстким и грубым учителем. Для неё не существовало обучения - был только идеальный результат. Этого результата приходилось добиваться, переступая через себя совершенно полностью. Не смотря на то, что этикету в монастыре уделяли большое внимание, Жозефину не устраивало исключительно всё. Она меняла мои слова, действия и движения рук, перекраивала всё, что я считала хорошим тоном.       Очень часто Мадам Кюри во время наших практических занятий гневно вскрикивала: "Не то! Убери смущение, немедленно! Никакого стыда!"       Из-за этих слов я смущалась ещё больше. Оказывается, я совершенно не умела говорить прямо и смело - пускай старалась убедить себя в обратном. Для меня это было под запретом - словно смелость шла наперекор этикету, чему Жозефин удивлялась и пуще прежнего злилась.       Благодаря твёрдой руке Мадам Кюри, уже скоро, пускай мне это далось тяжело, я научилась вести себя так, как надо. В конце концов у Жозефин опустились руки, и, в одно из наших последних занятий она сказала, взяв меня за ладони:       — Послушай, Жизель. Я очень редко ошибаюсь, когда делаю из какой-то девушки истинную великосветскую голубку. С тобой я ошиблась. Никогда не забывай про свою стыдливость. Она - твой шарм. И, при всём при этом, ты говоришь теперь прямо и смело, как и должна девушка твоего положения. Не забудь ничего из того, что мы учили.

3.

      Самым страшным для меня разговором стал разговор в вечер перед балом. Я сидела в своих покоях, за столом, и писала все свои мысли в тонкую книжку, которую вела уже три с небольшим года. Это можно было бы назвать личными мемуарами, в которых было всё, что так сильно меня волновало.       Раздался стук в дверь. Я крикнула: входите! Через мгновение обернулась и увидела на пороге своей комнаты Жозефину - одетую скормнее, чем во время наших занятий, уже переодетую в домашнее платье ко сну, как и я сама.             Поверх белоснежной сорочки у меня был наброшен светлый халат, и я совсем скоро собиралась лечь спать, как только догорит свеча и я окончу рассуждения на бумаге. Жозефин своим появлением ошарашила меня настолько, что я даже забыла, какое слово не успела докончить.       — Мадам Кюри? Вы что-то хотели? Что-то произошло? — мой голос оказался ещё более тревожным, чем я рассчитывала на самом деле.       Мадам Кюри прошла по комнате и опустилась на стул рядом со столом, за котором сидела я, из-за чего я отложила поскорее книжку и обернулась к ней. Какая-то серьёзная строгость и грусть в её глазах смутили меня ещё больше, чем предыдущие наши с ней уроки.       — Мне надо с тобой поговорить, Жизель. Предостеречь, — женщина неуверенно берёт мои руки в свои, перебирает пальчики, отводит взгляд, тяжело вздыхает.       — Не пугайте меня, Мадам! Я забыла что-то важное?       — Нет-нет...Послушай. В свете много опасных и страшных людей. У них нет сердца, души, и совести. У них есть власть, которой они упиваются, и идут против Бога. Они богопротивны. Такие люди способны на ужасные вещи, и такой есть в высшем обществе Парижа. Многие женщины были его жертвами, и нет для него ничего святого, кроме собственных желаний и страстей. Твой отец просил меня, чтобы я уберегла тебя от этого мужчины. Его имя - Виконт Александр де Вальмон, и он искуситель всех женщин высшего общества. Хуже этого мужчины я не знала никого. Он любит владеть женщинами, любит нас соблазнять, но никогда никого не любил. Он опорочил довольно женщин, и я была одной из его жертв. На завтрашнем балу вашим спутником будет ваш же жених - Шевалье Фаринелли Дансени. Он будет вас оберегать, но прошу вас, Жизель, держитесь поотдаль от Виконта...       Я не понимала, как реагировать на её слова, но это всё казалось таким страшным. Её рассказы пугали меня от того, что я и сама не знала, как себя вести. Я совсем не умела жить среди людей, и всех людей готова была любить. Мне было страшно думать о том, что столько опасных людей будут окружать меня, и все мои мысли были о...о Шевалье. Я надеялась и верила, что он сможет защитить меня от всего этого, как много лет назад защищал в грозу в загородном поместье моего отца. Теперь кроме него и Господа Бога у меня не будет никого. Наши жизни теперь навеки связаны.       — Обещаю, Мадам Кюри. Я уверена, что Шевалье поможет мне. Всё будет хорошо. Не беспокойтесь, Мадам, — я улыбнулась, взяла её руки в свои и тепло прижалась к ним щекой, — Я очень вам благодарна. За всё. Вы столькому меня обучили...я только благодаря вам знаю так много! Вы будете самой желанной гостьей на нашей с Шевалье свадьбе!       — Ты очень умная девушка, Жизель. Для меня честь быть твоей наставницей. Никогда об этом не забывай.       Она поднялась, с улыбкой смотря в моё лицо, и, пожелав доброй ночи, вышла из комнаты, прикрывая за собой дверь. Я хотела вернуться за письмо, но так и не вспомнила, чем хотела кончить фразу...       Оставила перо и закрыла книжку, убирая её в первый ящик стола. Моё волнение уже сейчас дрожало на кончиках пальцев, и в тёплые простыни я опускалась в благоговейном волнении.       Только предчувствие чего-то плохого не давало мне покоя, и тогда я ещё не могла понять, какой ужас меня ждёт...

4.

      Фаринелли стоял у раскрытого окна снятой квартиры в первом округе Парижа. Расстёгнутый почти наполовину ворот рубашки, белоснежные манжеты с разорванными жемчужными пуговицами, и контраст его бледной, почти полупрозрачной кожи в лунном свете делали его весьма похожим на призрака.       Снятые апартаменты были небольшой квартирой из двух комнат, обитых шелковыми, светлыми обоями, а мебель вся была дорогого дерева, переделанная под последнюю моду.       Он ждал завтрашнего дня с благоговейным волнением, а губы трогала самая возможная из самых тёплых улыбок, которые помнили его тонкие губы. Увидеть спустя годы девушку, которую в детстве он считал почти своей сестрой, и знать, что она невеста - вот, что было его счастьем.       Не существовало теперь никаких преград. Эту девушку он был готов называть самой прекрасной розой, которую Шевалье разглядел бы непременно в Версальских садах. Ему не нужны были все райские блага, а она была нужна.       Со странным, почти сонным, чувством он вспоминал месяцы, проведённые с Маркизой Мертей. Будто всё это принадлежало не ему, или он был опоен каким-то зельем, отчего всё это, теперь казавшееся недопустимым, когда-то происходило с ним в настоящем.       Он благодарил Господа, что его будущая супруга никогда не узнает про это, ибо в её глазах хотел быть самым чистым и светлым мужчиной, отважным юношей и любящим мужем.       Его не отпускали мысли, что он хотел сокрыть Жизель от всех мужчин, от всех искушений, чтобы никто не посмел коснуться её чистой души грязными руками. Наверное, за это он мог бы отдать всё.       Дансени отошёл от окна, огибая дубовый стол, и сел на край кровати. На деревянном стуле был сложен его светло-зелёный камзол, расшитый серебром, который уже завтра он наденет на бал в Версаль. Шпага в футляре лежала там же, и её изящная ручка, переплетённая несколькими секциями, поблёскивала в свете единственной догорающей свечи.       Светлые кудри Дансени лежали на его плечах каскадом, а молодой человек не обращал никакого внимания, находясь совершенно только в своих мыслях. Ему хотелось позабыть о многом, но о ещё большем ему хотелось бы вспомнить. Почему-то яркое осознание скорого счастья в жизни давалось ему с трудом, но он очень хотел в это верить.       В кровать он ложился спокойным и счастливым. Нежнее этого вечера нельзя было представить, ибо черты его давней подруги и невесты Жизель очень отчётливо виделись перед его лицом, и в его снах она представала, как в самой настоящей сказке, - прекрасной принцессой.