Песня Небетхет

— Тебе определённо пора обедать. Маринетт скрестила руки на груди и оперлась на дверной косяк плечом, чтобы всем своим видом демонстрировать совершейнейшее недовольство происходящим. Адриан недовольно хмыкнул. Но с кровати не встал, наоборот, плотнее закутался в лёгкий плед и старательнее сжался в комок. Если он будет меньше, возможно, его потеряют из вида и совершенно точно оставят в покое. Маринетт раздражённо закатила глаза и бесшумно подошла к окну. В Париже вечерело, часы безжалостно показывали восьмой час, а пропущенный обед грозился перерасти в пропущенный ужин, потом — в пропущенный завтрак и, возможно, пропущенную учёбу. Снова. Маринетт зябко обняла себя руками, стараясь согреться в лёгком свитерке. — Ты бы ещё построил шалаш из одеял и стульев, — едко прокомментировала она, отворачиваясь от окна. Глубоко выдохнула. Мягкой поступью подобралась к кровати и склонилась над самым адриановым ухом. — Ты похудеешь. Заболеешь. Нарвёшься на анорексию, схлопочешь язву желудка или загнёшься от голода. Тебе так не терпится загнуться? Адриан молча закрыл глаза — Маринетт услышала шорох ресниц о наволочку. Она тихо завыла, потирая виски, резко развернулась, чтобы пуститься в эмоциональные хождения… Замерла, ухватив взглядом засветившийся экран смартфона. — Тебе отец звонит, — оповестила она и скрылась на кухне. — Ответь ему! В ответ послышалось безэмоциональное мычание, и Маринетт сердито плюхнулась на стул. Стул жалобно заскрипел. Ответа Габриэль не дождался.

***

Эта квартира досталась Агрестам после смерти какой-то тётушки по отцовской линии. Смерть и чтение завещания произошли ещё в те времена, когда сам Адриан ходил пешком под стол и интересовался пласмассовыми мерседесами, а никак не ценными бумагами, поэтому имя и степень родства этой тётушки благополучно забылись. Зато осталась квартира. Светлая, тихая, просторная, в хорошем районе. Недостаточно маленькая, чтобы привыкший простору особняка Адриан мог счесть её некомфортной, не слишком большая, чтобы обитание в ней в одиночку приносило неудобства. Одна только комната Адриана в особняке без проблем заняла бы половину жилплощади этого места, но оно было… уютным. В квартире никто не жил. Отец исправно платил все налоги и взносы, вызывал сюда клининговую компанию раз в месяц, чтобы поддерживать квартиру в приемлемом виде. Естественно, местоположение её он тоже знал. Ещё знал и то, что именно сюда сбегал Адриан, когда выражал свой подростковый протест, но ничего с этим не делал. Сам Адриан подозревал, что отец не хотел спугнуть его с проторенной дороги бунтарства и своим бездействием сохранял контроль — чем бы дитя не тешилось, лишь бы из зоны видимости не улепётывало. Но Адриан при необходимости мог превратиться в Нуара и пропасть со всех радаров, поэтому особого вреда в том, что отец всё равно знает о его убежище, не видел. Именно сюда он иногда приводил Ледибаг переждать грозу или отогреться горячим чаем. Именно сюда рванул прятаться от мира после того, как Кукольника засадили в автозак. Адриан очень устал. А здесь он был один и мог целыми днями апатично лежать в кровати, зная, что никто не придёт, не нарушит хрупкое равновесие тишины и спокойствия, не кинется вытрясать ответы и какие-то реакции на происходящее в реальном мире. Как-то так получилось, что, завещая Адриану свою квартиру, тётушка (чьего имени он бессовестно не помнил) вручила ему важнейший подарок — укрытие. Логово. Место, целиком и полностью принадлежащее ему, Адриану. Увы, уютные стены, солнечные окна, тихое место и благополучный район не защищали Адриана от себя. Не могли остановить панические атаки. Не могли изгнать дурные мысли и приливы озлобленного бессилия, истерические слёзы и болезненный вой в мягчайшие подушки. Не избавляли от кошмаров. Адриану снова и снова снились пафосные золочённые подсвечники и малахитовые плиты. Люди, не реагирующие на происходящее, но вежливо улыбающиеся, когда к ним пытались обратиться. Мальчик, не прекративший играть в железную дорогу, когда раскрошившаяся от неудачного удара плита острым осколком вспорола ему щёку. Благостно улыбающаяся мама, широким жестом радушной хозяйки пригласившая вломившуюся группу захвата разделить с ней и Кукольником трапезу. Певучий голос Ледибаг, когда она сориентировалась быстрее всех: Кота, Бражника, командира оперативной группы (узнавшего в миловидной горничной пропавшую год назад дочь), — Ледибаг спокойно приняла предложение, как ни в чём ни бывало села по левую руку от Кукольника, невозмутимо заговаривая ему зубы, и даже позже развела его на экскурсию по хоромам. Громкий выстрел, чей-то визг, подхваченный пришедшими в себя пленницами, скрип лески брошенного йо-йо и яростно проклинающая Кукольника Баг. Грохот, с которым Нуар выломал закрытую дверь, кровь на его чёрном костюме и фантомная боль в сердце, в позвоночнике, в глазах, от которой он кричал… Кричал — и просыпался. Просыпаясь, обнаруживал родные стены квартиры-убежища, окутанные ночной тьмой, болезненно саднящее горло и мокрое от пережитой во сне истерики лицо. Адриан приполз в эту квартиру семь дней назад. Приполз, не зная, что будет делать, но зная, что тут его никто не потревожит. Но каждую ночь переживал один и тот же кошмар. Адриан глубоко вдохнул, успокаивая сердце и дыхание, закрыл лицо руками и снова рухнул на подушки. — Это просто сон, — раздалось откуда-то справа, и он нехотя открыл лицо. Широкая трёхспальная кровать позволяла им с Маринетт лежать на почтительном расстоянии друг от друга, даже в беспокойном сне не касаясь соседа, но всё равно — быть рядом. Маринетт перевернулась на бок, поворачиваясь лицом к Адриану, и для удобства подложила левую руку под голову. — Это просто кошмар, — мягко повторила она, и её голубые глаза сочувственно блеснули в свете уличного фонаря. — Всё закончилось, и мы вышли оттуда с минимальными потерями. Всё уже хорошо. Адриан недовольно хмыкнул. В груди не исчезло пережитое во сне отчаянье, оно трансформировалось в горькую ярость и бессильную злобу. — Не считаю случившееся «минимальными потерями», — едко заметил он, складывая руки на животе. — Г-где тут ми… — Я считаю, — веско оборвала Маринетт. — Это был мой выбор, я знала, на что мы идём, и, поверь, я сделала всё, чтобы эти люди вернулись к своим семьям. Чтобы тот кошмар для них закончился. Чтобы твоя мама наконец-то вернулась к тебе. К вам. Так почему ты не рад? — Потому что не такой ценой, — горько заметил Адриан и громко сглотнул. — Почему ты решила, что… — Почему ты решил, что Эмили не достойна спасения? Ведь не будь её там, но будь остальные пятьдесят женщин и девушек, ты бы так не злился. Адриан судорожно всхлипнул. Он боялся смотреть на Маринетт, потому что на её лице не отражалось ни грана сомнения в своей правоте. Боялся закрыть глаза — потому что подсознание с удовольствием подкинуло бы ему окровавленный костюм и малахитовые плиты, и пафосные подсвечники… поэтому он просто уставился в белёный потолок и старательно глотал всхлипы. — У тебя сорок семь пропущенных от отца, — Маринетт глубоко выдохнула и поменяла положение, укладываясь на спину. Простыня под ней визгливо затрещала. — И если бы он действительно хотел видеть тебя рядом, тебя бы уже отсюда вытащили. Позвони ему. Просто дай ему знать, что ты не подыхаешь где-нибудь за мусорными баками. Адриан протестующе хмыкнул. И вытянул правую руку — наивно надеясь, что сможет кончиками пальцев коснуться Маринетт. — Или ты ждёшь, что я позвоню Габриэлю Агресту с телефона его сына и заявлю ему, что с тобой всё в порядке? — иронично уточнила Маринетт. — После того, как ему вернули похищенную четыре года назад жену? Хороша мысль, полностью поддерживаю! Простыни зашуршали, и Маринетт тоже вытянула руку навстречу. Касания не произошло — широкая кровать не позволяла, а двигаться намеренно было слишком… слишком. Дисплей телефона показывал четвёртый час раннего утра и восьмой день с момента ареста Кукольника. Отец взял трубку после третьего гудка. — Я… в порядке, — хрипло произнёс Адриан после по-рабочему сухого «алло» и семи секунд молчания. — Я… я в логове, и, пожалуйста, не надо меня отсюда забирать. Я обещаю не делать глупостей. Да. Да, за мной присматривают. Я… Да. Буду. Конечно. Он уже собирался сбросить вызов, но поддался сиюсекундному порыву и быстро протараторил в микрофон: — Скажи маме, что я её люблю. И сбросил. Не глядя, кинул телефон куда-то в кресло у журнального столика. Тщательно проморгался и медленно повернул голову вправо. — Почему ты здесь? — сипло уточнил он, неверяще рассматривая продолжащую лежать на кровати Маринетт. Она удивлённо нахмурилась. — Потому что я нужна тебе, — просто ответила она и тоже повернула голову. — Потому что уйти я всегда успею. Но отпустишь ли ты, когда я захочу уйти? — А ты захочешь? Губы Маринетт мелко задрожали. Её тонкие бледные пальцы попытались судорожно сжать простыню, но короткие аккуратные ногти лишь с едва слышным скрипом соскользнули по крепко натянутому полотну. — Мне так жаль, Адриан, — тихо прошептала она. По её щеке покатилась слеза, такая необходимая для эмоциональной Дюпен-Чен. — Мне так жаль… Адриан судорожно вдохнул и вытер собственные щёки.

***

А наутро он снова открыл глаза под звон будильника. Медленно поднялся на ноги, вытянул руки, разминая затёкшую спину. Поплёлся на кухню, нехотя соображая, чем бы можно было позавтракать. — Нормальный завтрак, Агрест! — напомнила Маринетт, развалившись на резном стуле. У стула были подлокотники, на один из которых она с большим удобством закинула пятки в белых носках, с какой-то кошачей грацией разваливаясь поперёк сидения, и её лёгкая плиссированная юбка почти приоткрыла всё интригующее. Адриан просто отвернулся, наблюдая за беконом на сковороде. Маринетт было плевать, она с удовольствием полистывала каким-то чудом забытый здесь диск со всеми сезонами «Друзей» и выбирала более подходящий для завтрака эпизод. Прямой эфир они, не сговариваясь, не включали — всё своё недельное пребывание здесь. По тем же причинам отключили уведомления в соцсетях и заблокировали самые настырные контакты — бежать от реальности надо было по полной, но реальность не собиралась отпускать. «Дальше только наркотический кайф», — шутила Маринетт, когда Адриан блокировал какого-то визажиста, который решил, что они достаточно близки и уж ему-то Адриан точно всё расскажет. Тогда Адриан в ответ подумал, что всё происходящее уже похоже на наркотический кайф. На сковороду к бекону добавились неудачно переваренные спагетти трехдневной давности, половинка подвядшего кабачка и какой-то дешманский сыр — Плагг бы его точно не одобрил. Ладонь сама собой потянулась к висевшему на шейной цепочке кольцу. Сжала острые грани печатки, потянула вниз, чтобы звенья цепи впились в шею — и отпустила. Разговаривать с Плаггом Адриан был пока не готов. (С Маринетт тоже, если честно, но она не спрашивала, а Адриан боялся её прогнать — потому что нежелание её потерять было во много раз больше нежелания видеть кого-либо в своей обители. Он такой неудачник). — Там в шкафу была аджика, — оповестила Маринетт, наугад тыкая пальчиком куда-то себе за спину. — Может, она не вернёт тебе вкус к жизни, но глазунья точно станет вкуснее. И продолжила щёлкать список эпизодов. Судя по нумерации — дошла до четвёртого сезона. — Эпизод, где Моника и Рэйчел учат Чендлера обращению с Кэйти, или эпизод, где они проигрывают квартиру? — лениво уточнила она, не зная, на каком остановиться. — Эпизод про перерыв в отношениях? — тихо предложил Адриан, высыпая еду себе в тарелку. Маринетт несогласно замычала. Серия (и следующая за ней) была замечательной, одной из самых ею любимых — но такой грустной, что Маринетт (наверняка подумавшая о ней в первую очередь) умышленно пролистнула её при выборе. Вполне возможно, что просто решила включить что-то более смешное, чем любовные разборки Росса и Рэйчел. Глазунья подло порвалась. Адриан медленно выдохнул и решил забить. Есть её не очень-то и хотелось. — Всё равно ешь, — проницательно потребовала Маринетт. — Плевать на яйца. Ты не завтракал три дня. Как тебя вообще не отключает, с такой-то голодухи? Адриан невнятно пожал плечами и поставил перед ней кружку с дымящимся чаем. Он был уверен, что весь чай снова останется на месте, но этого действия требовала прошитая в генóм вежливость. А может, и джентльменство — которое диктовало необходимость помогать даме во всяческих мелочах, надевать пальто, подавать руку из машины или придерживать дверь. Только случае с Маринетт эта вежливость мутировала в необходимость напоить чем-то горячим. Впрочем, нетронутый чай можно будет вылить в раковину. Завтракали они молча. Адриан методично запихивал в себя еду, не чувствуя ни вкуса хвалёной аджики, ни вкуса чего-либо вообще. Маринетт отвернулась к телевизору, хихикая над Фиби и мопсом. Говорить было не о чем, обо всех незначительных вещах они уже и поговорили, и покричали, до по-настоящему важных ещё не созрели — может, поэтому и включили сто раз пересмотренный сериал? Чтобы много раз виденный сюжет не разбивал иллюзию спокойствия, а наизусть выученные диалоги разбавляли сводящую с ума тишину. По крайней мере, заучивающий экскурсию Джоуи неплохо наполнял замершую квартиру жизнью. Маринетт предвкушающе улыбалась, зная, чем всё закончится, покусывала губы, не в силах унять озорство — а Адриан косо поглядывал на неё, комфортно устроившейся в резном стуле в его квартире, увлечённой любимым ситкомом, и думал, что то, чем всё закончится для них — для неё и для него — тоже уже решено, прописано и срежиссировано, но последний шаг никто из них делать не хочет. Адриан — потому что боялся остаться без неё, Маринетт — потому что считала необходимым оставаться рядом, и квартира, закрытая от окружающих, давала им возможность… …замереть в моменте? Адриан был не то чтобы против. Он тоже смотрел и на мопса, и на Джоуи с Россом, пытающихся разобраться с раздробленностью музея, на Монику, слишком наглядно поясняющую Чендлеру, в чём его ошибки… Это было комфортно и предсказуемо — мопса подарят Элис и Фрэнку, музей будет объединён, а Кэйти прибежит говорить Монике горячее спасибо… Потом пустят титры и включится новый эпизод, и Моника с Рэйчел захотят избавиться от петуха, а Чендлер и Джоуи окажутся слишком наблюдательными, и Фиби будет надеяться, что пересаженные эмбрионы прижились (и они обязательно приживутся, потому что это ситком, он комедийный, он расслабляет, а не грузит драмой за драмой, как это делает его, Адриана, жизнь)… И будет новая серия, новый сезон, ещё очень длинная жизнь, и в начале каждого эпизода совершенно мажорно будет петься «я всегда буду с тобой»… А что будет, когда Адриан наберётся смелости выйти в мир — он не знал. Вернее, знал, но не представлял, как это всё пережить. Он опять уплыл в депрессивные размышления, и Маринетт, если и заметила это, дала возможность ему самому всё это обдумать. Она счастливо улыбнулась, когда Фиби согласилась стать суррогатной матерью для брата, позабавлено хихикнула, когда Фиби-старшая тихо призналась, что щенок был её собственным, и дарить его было необязательно. Потом тихо начала подпевать вновь включившейся заставке — «не твой день, месяц, и даже не год», — и Адриан подумал, что она чертовски права. А ещё — что она, кажется, тоже непрочь пожить в моменте и не двигать события. Потому что раздавшийся дверной звонок испугал её точно также, как и Адриана. Она оборвала песню на полуслове, нервно дёрнувшись в стуле и тревожно выглядывая из-за его спинки в прихожую и на входную дверь, и тоже замерла — как олень в свете фар, испуганно не понимая, что же теперь следует сделать. Звонок повторился. …потому что ты тоже будешь рядом со мной. В дверь начали стучать. — Адриан, — глухо заорал Нино, колотя кулаком по мягко обитой двери. — Адриан, я знаю, что ты здесь. И я слышу, что у тебя работает телевизор, поэтому… — Он не остановится, — заметила Маринетт, и Адриан с глухим рычанием вышел из-за стола. — …тебе лучше… — продолжал яриться Нино, и Адриан резким движением отодвинул засов. — …открыть дверь. Ой. Адриан иронично поднял бровь. Нино, не ожидавший, что ему так быстро откроют, глупо застыл с поднятым кулаком и вхолостую открывал-закрывал рот. — У тебя была какая-то цель, — сухо подсказал Адриан. Дверь, открытая впервые за восемь дней, нервировала. И очень хотелось её закрыть — желательно, прямо сейчас, пока не случилось чего-нибудь непоправимого, и что-то постороннее не испортило им с Маринетт их «в моменте». — Впусти его, — попросила подошедшая со спины Маринетт и тоже выглянула за дверь. — Он упрямый. Нервы вытреплет. Адриану вдруг нестерпимо захотелось, чтобы она его обняла. Со спины, по-домашнему, как, наверно, делают влюблённые, тактильно голодные парочки. Ха. Надо же было придумать, они с Маринетт — парочка. Да не в жизнь. Адриан нервно дёрнул уголком губ и часто заморгал. Почему-то на этой мысли защипало глаза. Парочка, как же. Фантастика. — А… Мне твой отец сказал, где тебя найти, — хрипло признался Нино, наконец-то приходя в движение. Поднятую руку он нервно положил на макушку, потом — дёрганным движением пальцев перебежал к козырьку всевечной кепки. Замер — и резко сорвал её с головы, принимаясь нервно мять в ладонях. — Впусти его, — настойчиво повторила Маринетт из-за спины. Адриан обернулся — она нервно жалась у дверного косяка в кухню-столовую, зябко обнимала себя руками, кусала губы и тоже подозрительно часто моргала. В столовой Джоуи и Чендлер доказывали, что знают девушек лучше, чем они их. Звучал закадровый смех, а из открытой двери веяло холодом — почти могильным, и где-то далеко-далеко не умолкала мелодичная песня. Песня звала — но не Адриана, а Маринетт всё больше сжималась, всё сильнее обхватывала себя руками, пытаясь согреться, всё болезненнее кусала губу. — Ты не появляешься в школе, не отвечаешь на звонки и сообщения, и я в курсе, что у вас в семье произошло, поэтому решил, что тебя надо проверить, — заговорил Нино, и Адриан снова повернулся к нему. — Тебе наверняка паршиво, и ты хочешь побыть один, но дай хотя бы убедиться, что ты не помираешь тут в депрессии, бро. — Да пусти ты его уже, Агрест! — закричала Маринетт и надрывно всхлипнула. — И закрой эту чёртову дверь! И Адриан послушно отошёл в сторону, пропуская Нино внутрь, показал глазами на обувную полку и коврик и тут же закрыл дверь. Задвинул засов, повесил цепочку — но впущенный холод всё ещё пробирал до костей, а мелодичная песня, далёкая-далёкая, настойчивым мотивом билась в ушные перепонки. — И ты в курсе, что у нас в семье произошло, — хрипло повторил Адриан. Отошёл, давая Нино возможность повесить куртку и поставить уличные ботинки на полку. Маринетт сердито зашипела и скрылась в столовой. Моника и Рэйчел играли в викторину, закадровый смех побуждал смеяться, но теперь это всё казалось ненужным. Глупым. Натужным. И Маринетт решительно выключила телевизор. — Стало тише? — удивлённо спросил Нино, нерешительно заходя в столовую следом за Адрианом. — Мне казалось, что у тебя работает телевизор… И уставился на тёмный экран. Маринетт нервно тряхнула головой, нахмурилась и сочла за лучшее отойти к окну. Адриан со вселенским терпением налил новую порцию чая и передал Нино кружку. — Ты в курсе, что у нас в семье произошло, — ещё раз напомнил Адриан. — «Что» — это что? Нино с громким сипом отпил из кружки и скривился, ухитрившись обжечься. — Что Леди с Котом накрыли какого-то важного хмыря и вытащили из его дома полсотни пленных. И что среди них была твоя мама. Бро, я понимаю, что ты её уже похоронил, что ты не ожидал, что она может вернуться, но это же чудо, ты понимаешь? Ты сам мне рассказывал о ней столько тёплых историй… И, скорее всего, не знаешь, как на её возвращение реагировать, я тебя понимаю, я бы тоже был в полнейшем шоке… Я могу тебе как-то помочь? Маринетт позабавленно засмеялась и принялась хищно обходить стол. — Адриан, ты не доел, — требовательно напомнила она, и Адриан смиренно взял в руки вилку. Кабачок по-прежнему не раскрывал своего вкуса. Нино проследил за этим его жестом каким-то странным взглядом и всем своим видом продемонстрировал готовность слушать, выслушивать и горячо поддерживать. Маринетт остановилась за его спиной. Бережно схватилась за спинку стула, на котором он сидел, и с ломанной нежностью улыбнулась. — Нино, лапочка, — мягко проворковала она, плавно наклоняясь к его уху и опираясь на стол другой рукой. — Солнце моё. Посмотри ты на него, он худющий, серый, дёрганный. Глаза красные, взгляд постоянно где-то блуждает. Давай, по десятибалльной шкале: как сильно этому чуду в перьях нужна помощь? Ты же умный, сделай выводы, а. Ради меня, лапуль. Прошу. Нино зябко повёл плечами. — Что-то… что-то не так, — тихо высказался он. — Что-то ещё произошло. Адриан, ты же понимаешь, что всё, что ты мне расскажешь, я ни с кем обсуждать не буду? Что тебя гложет, Адриан? Адриан жевал жареные спагетти и думал над тем, что Нино действительно никому ничего не расскажет. Нино ни с кем не обсуждал проблемы с отцом, на которые Адриан запальчиво жаловался, когда не было сил молчать. Посмеивался, но держал в секрете влюблённость друга в Ледибаг. Знал почти все коварные планы побега, предлагал свою помощь, всегда был рядом. Вон, даже просёк, что теперь точно что-то не так, и рискнул сунуться в особняк, чтобы узнать, всё ли с ним, Адрианом, хорошо. — Скажи ему, — посоветовала Маринетт, поднимая взгляд. — Тебе надо с кем-то обсудить… всё это. Адриан мелко замотал головой, не соглашаясь. — Отец дал тебе этот адрес? — вместо этого удивлённо переспросил он, надеясь, что голос не сильно дрожит. — Правда? Нино медленно пожал плечами. — Твой старик переживает, — он многозначительно поправил очки. — Нервничает. Беспокоится. О тебе беспокоится, Адриан. Сказал мне, что ты не выходил на связь неделю, но ночью позвонил и сказал, что ты тут и за тобой присматривают. А у него ведь есть причины переживать, верно? — За таким присмотришь, ага, — пробормотала Маринетт и уселась на стул. Стул заскрипел. Нино дёрнулся. Маринетт посмотрела на него с удивлённым любопытством и недоверчиво фыркнула. — Скажи ему, — умоляюще протянула она и запустила руки в свои волосы. Недавно постриженное каре средней длины почти не требовало лишнего ухода и, укладываясь в неряшливом, почти безумном беспорядке, придавало ей особое очарование. Делало её более мягкой и женственной. И определённо шло — стало удачной заменой колоритным хвостикам. — Он был Карапасом, — мелодично продолжила Маринетт, и Адриан удивлённо вскинулся. — Он многое поймёт. Скажи ему. Адриан почувствовал, как клубится под рёбрами раздражение, сгущается, трансформируется в откровенную злобу, жаждущую выхода. И единственный выход, который он мог дать — голос. Вой, крик, рычание — неважно. Главное — выход. — И ты ждала смерти, чтобы сказать мне об этом?! — неожиданно даже для себя рявкнул Адриан, и Нино испуганно отпрянул. Отъехал на стуле подальше от стола и озадаченно уставился на стул рядом. Абсолютно пустой. Для него, разумеется, но Адриан видел, как довольно Маринетт сложила руки на груди. — А ты, — продолжил Адриан, не теряя запала, и перевёл взгляд на друга, поднимаясь из-за стола. — Скажи мне, Нино, Парижу рассказали, чего стоило освобождение заложников? Кто, кто тот единственный человек, который не вышел живым, а?! Злость стучала в ушах и висках, бурлила в крови, грозилась разорвать изнутри, и Адриан нервным жестом потёр серьги-кольца в правом ухе. Не до конца зажившие проколы болезненно заныли, но эта боль казалась невероятно приятной, и Адриан снова и снова дёргал за серьги. — Ты порвёшь мочку, — испуганно вскочила Маринетт, и вместе с ней подорвался Нино. Подбежал, схватил за руки, не позволяя разодрать лицо. Крепко обнял, обездвиживая, и с силой усадил на стул. — Да, я снова обрёл мать! Мама была жива, она действительно пропала без вести, а не сбежала и не была убита! Можешь себе это представить?! Она снова рядом с нами, а отец, которого, оказывается, все эти годы шантажировали её жизнью, теперь ни на шаг не может от неё отойти! Снова ожил, представляешь? Адриан замер, тяжело дыша, и смаковал это слово — «ожил». Отец его — ожил. А Ледибаг, милая, лукавая Маринетт, девушка, которую он любил больше жизни буквально любой — нет. И похороны её состоятся через четыре дня, и он ночью пообещал отцу, что обязательно на них появится, потому что это долг живых — провожать в последний путь мёртвых. Ледибаг — Маринетт — спасла многих. Нашла, вычислила, откопала тайники, предусмотрела взрывчатку, не позволила никому из сопровождающих спровоцировать психа-Кукольника… и получила пулю. Стала теми «минимальными потерями», которые позволили остальным выжить. — Я её люблю, Нино, — сипло признался Адриан, чувствуя, как его трясёт от отчаянья. — Я в петлю залезть хочу, я готов был сдохнуть там, рядом с ней, махнуть свою жизнь на её — и ни на секунду бы не задумался… Нино не отпускал — сжал ещё крепче, что-то шипел-шептал на ухо, невольно успокаивая, и от злости осталось только скребущее, горько покалывающее горе. Оно поселилось где-то под рёбрами, и Адриан закряхтел, надеясь вдохнуть полной грудью и избавиться от тяжести на сердце. Горячие слёзы из глаз почему-то ощущались кипящей кровью. Маринетт судорожно сжимала стул — и тоже плакала. Горько, болезненно — у неё никогда не было тяги к самоубийству, наоборот, целый список планов на будущее, жизнь, распланированная до глубокой старости… Жизнь, оборвавшаяся восемь дней назад. Где-то вдали пела Небетхет, зазывая душу её жрицы, сохранившей её Чудо Ледибаг пойти на голос и принять положенные за её храбрость и верность дары. Адриан, Чёрный Кот, смерть, невезение, разрушение, хранитель Чуда Сета и с Анубисом говорящий — был уверен, что Маринетт ждёт там только лучшее, стоит ей только набраться смелости и сделать шаг. — Я не уйду, пока нужна тебе, — тихо прошептала Маринетт, незримой, неслышной тенью присаживаясь рядом с Адрианом. За окном лил дождь.