Песня Небетхет

За акумами стоял его отец. Его. Отец. Адриану хотелось выть и разрушать — и Катаклизм бесшумно клубился в кулаке, ответом на его злость, непонимание, неприятие, готовый уничтожить любой диссонанс в складной картине мира. (Когда-то он смеялся над криками Люка Скайуокера; теперь же было не смешно совершенно). Костюм Кота давал ему свободу и взамен наделял миссией — миссией по уничтожению Бражника. Бражник был гадом, паразитом, очерняющим священный камень Защитника Ра, благословенный самой Небетхет, своими тёмными, неугодными богам деяниями. Камни Чудес должны бороться с Хаосом, не сеять его. Своими действиями Бражник извращал саму их суть. Бражник был предателем. С предателями не ведут переговоров. Предателей уничтожают — и мир приходит в равновесие. — Дайте оправдаться! — отчаянно крикнул отец, вскидывая руку, стоя на коленях, дрожа в упадке сил, и чистые белые бабочки освещали его своим мягким сиянием. И Леди ему великодушно позволила (позже, уже в логове, Адриан несколько раз возвращался к этому моменту в своих мыслях; он благоговел перед Маринетт за то, что она взяла на себя всю тяжесть этого решения, потому что сам Адриан не мог быть объективным; он ненавидел Маринетт за то, что они не покончили с Бражником там и тогда — он бы остался сиротой, но Маринетт была бы жива; он был готов заплатить эту цену). Но отец рассказал о маме, о том, что у неё тоже был Камень, Камень Павлина, и в молодости они были с ней напарниками. Что мама жива — но находится в заложниках Кукольника, и Кукольник, умеющий порабощать разум, готов обменять её жизнь и свободу на Первородные Камни Сета и Небетхет. Кукольник упивался своей властью и безнаказанностью, и амулет, подпитывающийся его жадностью, диктовал ему стать ещё ближе к древним богам — а ближе были только Баг с Котом. Фу наверняка знал об этом, когда выпускал в мир их Камни, да только Фу уже несколько лет был мёртв, а с мёртвого и нечего было спросить. И одним только богам были известны его планы — но боги с ними не общались, и Адриан богохульно считал легенды о создании Камней весёлыми байками. Леди слушала отцовскую исповедь молча, не перебивая. Не позволяя себе никаких лишних эмоций. Леди задавала кучу уточняющих вопросов — про обстоятельства похищения, средства связи, требования и доказательства, которыми Кукольник подтверждал свою часть сделки, — и отец покорно отвечал. Отец всегда казался Адриану могучим несдвигаемым колоссом — его всесилие крошилось на глазах, и Адриану было от этого страшно и мерзко; вместе с силой отца крушилась вся привычная жизнь, и Адриан чувствовал себя потерявшимся. И, мечась в буре необузданных эмоций, он выбрал Ледибаг своим якорем и судьёй. Леди хмурила своё миловидное лицо, тщательно обдумывая ситуацию, без особого интереса рассматривала Брошь в своих руках и не спешила выносить смертный приговор. — Над этим надо подумать, — наконец-то сказала она, бесшумно вставая из-за стола, и они с отцом поднялись вслед за ней. — Надо подумать. Она оставила Брошь отцу, оказывая ему совершенно незаслуженное доверие, и, будто бы извиняясь за свою нерешительность, попросила несколько дней тишины. Отец благодарно кивнул, иссякнув в своём красноречии. Отчего-то Адриану совсем не верилось в его благосклонность. Возможно, уже обманувшись однажды, он не спешил растрачивать доверие на всё остальное. Он был обижен, совершенно по-детски обижен, и считал себя в полном праве обижаться. Леди вернулась в их особняк через четыре дня, лихорадочно блестя глазами, горя необъяснимым диким энтузиазмом, найдя в своей душе какой-то компромисс. Леди сняла трансформацию, вываливая из школьной сумки толстенную папку с какими-то распечатками и тубус с ватманом, и сходу что-то поясняла его отцу, указывая на какие-то фотографии, пока Адриан смотрел на её тёмные вьющиеся волосы, обрезанные в каре в честь начала выпускных экзаменов, на лёгкую, вручную расшитую цветами блузу и сарафан из лавандового денима, сидевший по фигуре совсем не хуже костюма Ледибаг. Адриан, лишённый дара речи, вдруг осознал, что глаза Маринетт неспроста напоминали ему глаза напарницы — и чувствовал себя в этом открытии невероятно глупым и капельку счастливым. — Что-то не так? — слегка смутившись, уточнила у него Маринетт, отрываясь от схемы на огромном листе, и квами над её плечом ехидно мерцала и хихикала, чем-то напоминая своим весельем засранца-Плагга. Адриан хотел бы задать ей огромное множество вопросов — но не сейчас, не так и не при отце. Поэтому он качнул головой и подошёл поближе, хаотично выхватывая взглядом какие-то имена. Многие из них ему были даже знакомы. — Ты взломала полицейские базы пропавших без вести? — Я попросила месье Ренкомпри об одолжении, — настойчиво поправила Маринетт, многозначительно вскидывая ладонь. — Это не незаконно! Максимум — небольшое превышение полномочий… но во благо общества! Адриан насмешливо фыркнул, вглядываясь в лицо в центре расчерченной паутины. Кукольником был Жослен Леклерк, эпатажный коллекционер предметов раннего средневековья. Его дом, построенный совсем недавно, находился в Шеврёзе в тридцати восьми километрах к западу от Парижа и прекрасно вписывался в историческое окружение старых замков. Чудак не пожалел средств и отгрохал себе целую неприступную крепость, о чём не стеснялся рассказывать при каждом удобном случае. Но внутрь своего скромного шато Леклерк пускал лишь самых близких, опасаясь краж и расхищений — и было ясно, почему в таком случае никто не нашёл внутри тридцать семь женщин, пропавших в городе за последние четыре года. — Думаю, их может быть больше, — мрачно поправила Маринетт и пододвинула фотографию какой-то улыбчивой студентки. — Её отец занимался половиной этих дел, но Катрин исчезла в прошлом году, и все розыскные мероприятия спустили на тормозах. Думаю, месье Обе сможет во многом нам помочь, если мы убедим его, что Катрин ничего не будет угрожать. По крайней мере, соваться в крепость без поддержки официальной власти я не собираюсь. Если там действительно есть толпа людей, находящихся в изменённом сознании последние годы — как минимум, им понадобится медицинская помощь. Потому что мы с Тикки не можем гарантировать, что Исцеление уберёт все последствия и не оставит следов. Слишком много времени прошло… — Леклерк вложился в отряд наёмников, — подал голос отец, и Адриан нечеловеческим усилием заставил себя не корчить раздражённые гримасы. — Так что без поддержки спецназа там делать нечего. Маринетт согласно кивнула. Спасательная операция разворачивалась в ударных темпах. Маринетт крутилась между оргкомитетом выпускного вечера, экзаменационными консультациями и осторожными встречами с родственниками пропавших. Как она всё успевала — Адриан не знал, хотя, вроде бы, занимался примерно всем тем же самым. На его осторожные расспросы о её самочувствии Ледибаг заливисто смеялась и, слегка пританцовывая, отвечала вопросом: — Разве ты не хочешь, чтобы мадам успела прийти на вручение аттестатов? Адриан хотел. Очень сильно — но всё ещё не до конца верил в происходящее. Он смотрел на Маринетт, и ему казалось, что он всегда её любил. Хотя «любил» — слишком громкое слово, он был не совсем уверен в его значении. Маринетт была ему небезразлична, была самым близким другом — и то, что она оказалась Ледибаг, а он оказался Котом Нуаром, будто бы стёрло какую-то невидимую стену неловкости между ними. И Адриан кощунственно радовался, что не успел предложить Кагами стать парой на выпускном балу. И, набравшись смелости, напустив на лицо самое отстранённое и непробиваемое добродушие, Адриан решительно двинулся в сторону галдящих одноклассниц, чтобы утащить Маринетт на приватный разговор. Аля подозрительно щурилась и о чём-то ехидничала, но в ушах шумело от волнения, и Адриан не слышал ни одного её едкого словца. Маринетт гневно тряхнула головой, невесомым хлопком по локтю подруги выражая своё возмущение, и гордо отвернулась, позволяя увести себя в тихий и неприметный угол школьного двора. Раскидистая ива закрывала их от любопытных глаз и неплохо глушила посторонние звуки. — Что-то случилось? — обеспокоенно спросила у него Маринетт, присаживаясь на рюкзак и невесомо беря его руку в свои тонкие хрупкие ладони. Отчего-то этот обычный для Ледибаг жест его необычайно взволновал, и Адриан судорожно сглотнул, крича где-то в своей голове на самого себя за своё несостояние держать себя в руках. — Мы должны покончить с Бражником, — неожиданно даже для самого себя выпалил он и тут же осёкся. Маринетт удивлённо вскинула свои аккуратные брови и задумчиво наклонила голову. — Мы же этим и занимаемся, разве нет? — мелодично уточнила она, и Адриан, вновь отчего-то не в силах побороть свой гнев, хлёстко бросил: — Мы с ним нянчимся. А должны были прикончить. — Остановить, — мягко поправила Маринетт, нежно и успокаивающе растирая его ладонь. — Не прикончить Бражника. Остановить Хаос, который он сеял. Но как именно — решать уже нам. — Прикончить было бы проще. — Но это не решило бы проблему с Кукольником, неправда ли? К тому же… — она нервно улыбнулась и, отчего-то слегка розовея щеками, поспешила отвернуться. — К тому же он твой отец. Почему ты так к нему строг? — Потому что ты слишком добра! — ощерился Адриан, сбитый с толку её неожиданным смущением и немного расстроенный тем, что она отвела свои синие глаза. — Я пытаюсь быть беспристрастной, — не согласилась Маринетт, продолжая смотреть в сторону. — И я много об этом думала… что есть люди, которых можно было бы осудить на смерть. И есть ещё больше тех, кто был достоин жить, но умер. Мы не можем вернуть к жизни достойных — почему тогда мы можем считать себя в праве обрекать кого-то на смерть? И если Бражник поможет нам обезвредить Кукольника, если мы действительно найдём в шато всех этих несчастных пропавших и вернём их домой — разве не будет это его искуплением? Адриан с ослиным упорством хотел бы считать, что она говорит всё это, лишь бы оправдать его отца — но что-то в её голосе и словах заставило его проглотить рвущуюся фонтаном желчь и посмотреть на мир под другим углом. В чём-то она была права — и это завораживало. Адриан медленно кивнул, продолжая проигрывать в голове её голос («Мы не можем вернуть к жизни достойных — почему тогда мы можем считать себя в праве обрекать кого-то на смерть?») — и её слова как будто бы снимали с его шеи тяжёлый камень. Адриан был слишком жесток, чтобы никто не мог обвинить Кота в малодушии. Он перегибал, пытаясь убить в себе остатки своей сыновьей любви, которая всё ещё робко теплилась после всех лет холодной отцовской отстранённости. Он просыпался в холодном поту, от ужаса и страха, что ему придётся быть жестоким, как был жесток Сет к своим врагам, и довести дело до точки, достойной Чуда Бога Войны. Милосердие Леди стало его спасательным кругом, её слова — достойным оправданием, способным утихомирить какую-то кровожадную часть его души. Адриан хотелось порывисто её обнять, может, поцеловать — но он не хотел смущать её своими порывами, считая, что события и так разворачиваются слишком стремительно и что если он может где-то притормозить — он притормозит. Он слабо улыбнулся, благодаря без слов за этот короткий, но важный разговор, и подал руку, помогая Маринетт подняться на ноги. Пропустил её вперёд, позволяя первой выйти из их укрытия — и рискнул. — Составишь мне компанию на выпускном? — спросил он ей в спину и нервно сжал ремень школьной сумки. Маринетт удивлённо замерла. Конечно, не было никакой гарантии, что её ещё не пригласили, и Адриан почти что обратил всё в шутку — но Маринетт вдруг повернулась, смущённо и заразительно улыбаясь, и согласно кивнула. — Хорошо! — выпалила она и убежала. Алиным визгом наверняка оглушило весь лицей — но Адриан отчего-то не мог не улыбаться. И когда они с Ледибаг сидели на крыше, рассматривая в оптику замок Кукольника и ожидая сигнал о готовности от месье Обе и его группы захвата, а солнце красило облака в закатно-красный, Кот отчего-то почти не думал о том, что их ждёт бой. Он думал о том, что последний экзамен уже сдан, что лето в самом разгаре, а Маринетт наверняка будет очаровательна в лёгком ситцевом платье на их выпускном вечере. — Я сказала родителям, что ты позвал меня в кино, — задорно хихикнула Ледибаг, звонко захлопывая йо-йо. — Так что будешь моим алиби на этот суматошный вечер. — Сходим в кино по-настоящему? — уточнил Кот, а в гарнитуре слышались последние приготовления и отец просил их спуститься к воротам, чтобы попробовать зайти без боя и маленьким обманом выиграть лишнее время и пространство. Ледибаг кокетливо улыбнулась, соглашаясь, и первой сорвалась вниз. Адриан почти не помнил, что было дальше. Его разум нарезал следующие сорок минут его жизни в какое-то тревожное слайд-шоу, пытаясь уберечь от страшных воспоминаний. Он запомнил какие-то отдельные мысли, звуки и кадры, которые милостиво не складывались в единую картину, но снились в выматывающих кошмарах. Помнил, что подумал о том, как же вычурная роскошь интерьеров не соответствует обещанному средневековью. Помнил зал, где пол устилали малахитовые плиты, а на столе стояли золочённые подсвечники, и маленький мальчик играл с железной дорогой, совершенно не обращая внимание на чужаков. Помнил мамину улыбку, яркую и обезличенную, и её совершенно спокойный, но какой-то чужой голос, которым она пригласила их всех присоединиться к трапезе. И Нуару, до этого момента, кажется, и не осознающему, что именно они тут делают, вдруг захотелось разрушить этот дом до фундамента. Кажется, они все были не готовы к этому мистическому, ненормальному спокойствию. Кажется, только Леди удалось остаться в разуме, когда она заговаривала Кукольнику зубы, пытаясь увести театр действий подальше от беспомощных заложников. Кажется, их появление запустило какой-то артефакт, запечатавший их в замке без возможности выхода, и наёмники прилежно вступили в бой, защищая своего нанимателя — и были совершенно точно в себе и в сознании. И кто-то из них даже был наделён какими-то отзвуками магии, что делало их сильнее обычных людей — и этими одарёнными были заняты они с Бражником, как единственные, кто мог дать отпор. И сколько Адриан потом ни пытался — он не помнил ни когда Леди ушла с Кукольником в комнаты с сейфом, ни почему они вообще туда пошли. Была это его инициатива или её и в чём был резон? Шёл ли Кукольник к своему амулету, чтобы завербовать Ледибаг в свою армию, или же это Леди заговаривала ему зубы, боясь, что иначе они амулет никогда не найдут? И никто не мог сказать, что же именно там произошло. Просто в какой-то момент раздался громкий хлопок — и Нуар даже не сообразил, что это был выстрел. Он рванул на звук, выбивая запертую дверь, успевая увидеть, как волшебное йо-йо ярким росчерком приматывает преобразовавшегося Леклерка к намертво приваренной трубе, не позволяя ему ни дёрнуться, ни пошевелиться. А Леди, тяжело запыхавшись, облокачивалась на стену, пытаясь восстановить дыхание — и куклы-заложницы, женщины разных возрастов, молча стояли и улыбались-улыбались-улыбались, никак не реагируя на происходящее. — Я в порядке, — попыталась убедить Ледибаг, когда он подбежал к ней, напуганный внезапной бледностью её лица, и её ноги подкосились и она звонко бухнулась на колени, продолжая хвататься за живот. Крови почти не было видно на костюме, но обострённое обоняние улавливало её специфический запах, и Кота парализовало от ужаса, когда он сиплым голосом просил её не двигаться, когда помогал ей улечься удачнее и своими руками с силой давил на рану в её животе. Как всё так обернулось, почему всё стало настолько плохо? Он не знал — а собственные руки как-то внезапно оказались измазаны в тёплой крови. — Ты не использовала Исцеление! — почти кричал он, боясь, что сейчас она потеряет сознание, что всё будет не исправить, что всё будет зря. — Маринетт, пожалуйста, запусти Исцеление, оно должно помочь! — Я н-не знаю, где бросила Талисман, — будто бы оправдываясь, кривилась Ледибаг, а Кот не мог даже вспомнить, призывала ли она его вообще. И как-то вдруг стало на всё плевать. Он не думал о последствиях. Он думал только о том, что ему нужно чудо — и что он может это чудо призвать. Он принялся быстро снимать с неё серьги и, не замечая боли, прямо гвоздиками с силой ковырял ухо, делая кривые проколы. Кажется, серьги меняли форму, и в какой-то момент всё стало проще, а Маринетт на его коленях кашляла всё страшнее и хрипло всхлипывала, ухитряясь бормотать какие-то подбадривающие вещи. Адриан провёл трансформацию, нервно призывая Талисман только чтобы не глядя запустить его в потолок — и облако Исцеления шлейфом накрыло замок Леклерка, отпирая двери и приводя его пленниц в чувства. Кажется, дом наполнился испуганными криками и плачем — Адриан не вслушивался. Облако обошло Маринетт стороной. Трансформация с двумя Камнями делала тело сильнее и подвижнее, чем когда либо, и каким-то невероятным образом очищала разум, разгоняя мысли до молниеносных ответов. Адриан не хотел верить, но отчего-то понимал, каким-то краем подсознательного, что Исцеление уже не поможет. Трансформация необратимо меняла тело, болезненно перестраивая кости, перекраивая кожу и переплавляя сетчатку глаз — и он впервые в своей жизни увидел могучую фигуру Анубиса, терпеливо ждущего в тёмном неприметном углу, сжимающего в огромной ладони едва мерцающий Анкх, и отчего-то Адриан понимал, кого именно Анубис ждёт. И что ничего с этим нельзя было поделать. — Там есть врачи, — беспомощно прошептал он, а Маринетт пыталась отплеваться от почти чёрной крови. Они были в глубине лабиринтообразного дома, где каждое окно было совершенно непробиваемым — и единственным способом попасть внутрь было войти через дверь. Потребовалось бы ещё минут пятнадцать, пока рванувшие к выходу посланцы добегут до карет скорой помощи и проведут сюда медиков со всем необходимым оборудованием. Они оба понимали, что это слишком долго, что она уже не дотянет — но он не мог с этим смириться. Маринетт попыталась взять его за руку, и ей даже не хватило сил сжать пальцы. Лишённая Камня Чудес, она всё равно была в красных одеждах, которых он никогда не видел на ней раньше. Напоследок Камень одарил её торжественным саваном, потому что по законам Создателей Камней было обязательным давать мёртвым всё самое лучшее — и отправлять с этим лучшим в последний путь. Страшная, дурацкая благодарность Камня своей умирающей Жрице, и Адриан, не в силах как-то об этом сказать, судорожно глотал слёзы. — Спорим, — слабо прошептала Маринетт, пытаясь улыбнуться, — тебе слабо́… раз в месяц… делать что-то… безумное? — Ты ч-чего удумала… — Спорим, — настойчиво повторила она, дёрнулась приподняться и снова закашлялась. — Не спеши туда… И он поспорил — только бы она не шевелилась. Она умиротворённо поджала губы и повернула голову, чтобы посмотреть в тот угол, где самому Адриану виделся Анубис. Ему показалось, что она тоже его видит — её брови приподнялись, и он ждал, что она скажет что-то ещё… Она не сказала — только удивлённо выдохнула. И всё. Адриан знал, что её душа уже покинула тело, — он почувствовал миг, когда это случилось; раньше, чем он осознал, что больше не чувствует пульса, его будто бы окатило могильным холодом приоткрывшейся двери, — но он упорно продолжал сжимать её ладонь. Он мог бы сидеть так до самого конца, пока его не попросили бы позволить переложить тело на носилки — он собирался так сидеть, просто сидеть, позволяя властям самим разбираться с оставшимися бандитами и очнувшимися жертвами, — но Кукольник, продолжавший чувствовать себя неуязвимым и по-прежнему связанный йо-йо Маринетт, рассмеялся, радуясь и торжествуя, и Адриану (всё ещё чувствующему себя сильнее и — немного — могущественней обычных людей, потому что и Кольцо, и Серьги теперь принадлежали ему одному, почти приравнивая к молодым богам), Адриану, которому хотелось выть и кричать от боли, раздирающей его по костям, и горя, плавящего сердце — Адриану этот трескучий, противный смех показался весомым поводом для наказания. Он поднялся на ноги и приблизился — Кукольник замолчал, удивлённо склоняя голову, и Адриану даже подумалось, что два Талисмана превратили его во что-то далёкое от человеческого. Что он может сейчас прибить гадину, корень всех зол и бед, любым способом, каким ему только вздумается, что он имеет право вершить этот суд и никто его не осудит… Он схватил Кукольника за грудки, резко приподнимая, не обращая внимания на то, как перекашивается его холёное лицо и как сильно, до крови, врезается неразрушимая леска в его плоть… Адриан мог бить, пока Кукольник не истечёт кровью, мог придушить его одним движением пальцев, свернуть шею, заставляя голову катиться по полу, мог изрешетить его же пулями, не поднимая пистолета — никто бы и слова ему не сказал, и отец, и месье Обе, и бойцы захвата понимающе отвернулись бы и никогда бы об этом не вспоминали; он читал эту лояльность к самосуду в их душах — «Мы не можем вернуть к жизни достойных — почему тогда мы можем считать себя в праве обрекать кого-то на смерть?», тихо и серьёзно спрашивала его Маринетт, и солнце ласково подсвечивало её растрёпанные волосы, а ива надёжно укрывала их от окружающего мира. И Адриан замер. Он чувствовал, как колотится чужое сердце — он мог остановить его стук одним желанием. Его ничего не сдерживало. Ничего. Только Маринетт — потому что каким-то невообразимым образом ей всегда удавалось поступать правильно. Она не могла попросить его остановиться — она определённо бы хотела, чтобы он остановился. И, самое паршивое — теперь приходилось останавливаться самому. Самое сложное — потому что сложнее всего пересилить себя тогда, когда совсем не хочется пересиливать. — Кишка тонка, — прохрипел Кукольник, и Адриан нахмурился, раздумывая, как же ему поступить. — Ты мог бы покончить со мной одним ударом, но ты мальчишка, сопляк, который никогда не сможет понять масштабы силы, которая тебе дана. — А ты-то гуру, — ощерился Адриан, давя в себе желание всё-таки схватить его за горло и закончить на этом. — Нашёл болванку из тех, которые питаются человеческими слабостями, и рад предоставить себя в услужение. Не ты силён, и не приписывай себе достижения поработившей тебя гадости. Ты слабый низкий человек, раздувший своё эго до размеров катастрофы. И глуп, очевидно, раз не можешь этого понять! Что ж, ты не умрёшь… Он глубоко вдохнул, изо всех сил желая обратить свои слова в реальность, и речь его дальнейшая тянула из него жизненные силы куда ощутимее, чем это обычно делал Катаклизм. — Ты не умрёшь, — повторил Адриан, и проклятье лентами обвивало его плечи и предплечья, петлями затягивалось на шее Кукольника и не приносило ему никакого физического вреда, но в пепел сжигало его амулет. — Ты будешь жить год за каждые три, что были отмерены Ледибаг и что ты у неё отнял. Ты будешь жить, но не знать никакого покоя, и шёпот Хаоса будет преследовать тебя каждый удар твоего сердца. Его нельзя будет заглушить никакими лекарствами и ты не сможешь отойти за Грань, пока не подойдёт отмеренный срок — ты будешь вечность заперт со своими страхами, в бессилии и беспомощности, и никто никогда не услышит твоих криков точно так же, как ты не слышал плача своих жертв. Ты будешь молчать и улыбаться — но никакой радости никогда больше не испытаешь. Он видел, как меняется лицо Кукольника, как высокомерное веселье перерастает в замешательство, как осознание и страх только начинают появляться в его взгляде — просто потому, что проклятье начинало работать, но не разрослось в полную силу. Он видел, как что-то в Леклерке неуловимо меняется, как уходит разум и осмысленность из его глаз — но знал, что Леклерк остался в своём уме, запертым в собственном теле надёжнее, чем в самой строгой тюрьме. Адриан был уверен, что суд признает Леклерка невменяемым — и сделал всё, чтобы его невменяемость не была угрозой окружающим. Он разжал пальцы — и Леклерк рухнул на пол, растягивая губы в нежной улыбке, и кровь сочилась из тонких порезов, оставленных леской. Брезгливо сморщившись, Адриан отшатнулся. Его колотило отходняком, хотелось выть, кричать и, может быть, упасть замертво — потому что всё это было слишком. Он не поворачивался назад, боясь, что если увидит тело, то точно скатится в истерику — а теперь у него было два Камня, и его истерика точно не закончится ничем хорошим. Он не смотрел по сторонам, потому что заложницам определённо была нужна помощь — а он был не в состоянии эту помощь оказывать. Он смотрел вперёд, но ничего не видел, и игнорировал отца, который пытался до него дозваться — потому что мама была свободна, Маринетт заплатила жизнью за её свободу, и Адриан чувствовал себя мерзким и отвратительным сыном за то, что был с этой ценой не согласен. Он так и не успел сказать Маринетт, что она ему дорога — что он её любит. Потому что был уверен, что для таких громких слов стоит подождать более спокойного и подходящего момента. Который не настанет. Больше всего на свете ему хотелось сбежать, скрыться там, где его никто не увидит и не найдёт, запереться и забиться в угол и дать волю эмоциям, которые не давали дышать. — Вы не могли бы убрать йо-йо, месье Нуар? — вдруг обратился к нему кто-то из медиков, и Адриан ошалело моргнул, фокусируя взгляд. Ему хотелось найти повод, какой-то намёк на жалость окружающих, которую Кукольник совершенно точно не заслуживал — какую-то причину уйти вразнос прямо сейчас… Но медик был собран и серьёзен и профессионально не допускал ничего личного в свою работу. И Адриан читал в его душе, что единственная причина, по которой медик беспокоится о Леклерке — служебный долг, обязывающий оказывать помощь всем, кто в ней нуждается, и истекающий кровью Леклерк в ней явно нуждался… И Адриану почему-то стало легче — что многие делают вещи, которые никогда бы делать не хотелось, просто потому, что так велит долг. — Йо-йо принадлежало Ледибаг, — отозвался Адриан, краем глаза наблюдая, как осторожно её тело накрывают белой простынёй. — Это была её последняя воля, над которой я не имею власти. — Док, его нельзя развязывать! — вдруг крикнул кто-то из кинологов, и медик нервно повернулся. — Док, у него в ладони детонатор зажат! Тут столько взрывчатки, что мы все взлетим на воздух, если он отпустит кнопку! Леска не даёт сдетонировать… И всё вдруг встало на свои места — Леди могла уклониться от пули, но не стала. Потому что Леклерк уже нарёк себя смертником и собирался утащить за собой всех, кто был в шато. И других вариантов придумать она уже не успевала — да и не было их. И всё так просто. В комнате суетилось огромное множество людей, и каждый из них делал свою работу, действовал по плану, составленному им с Ледибаг — её смерть не парализовала остальных, и всё продолжало идти как должно, шаг за шагом, и всё было под контролем. Адриан всё-таки оглянулся на родителей — мама дрожала в объятьях отца, прижимая ребёнка к себе, а отец укутывал их своим пальто и обнимал, боясь отпустить. И мелкий напуганный мальчишка, забывший про свои паровозики, требовательно жался к маминой груди, ища защиты и успокоения, и мама потерянно гладила его по спине, наверняка не в полной мере осознавая, что происходит. Адриан должен был быть рядом с ними — Адриан не хотел. Он поймал взгляд отца. Отец медленно кивнул, будто бы всё понимая… И Адриан сорвался с места, чтобы сбежать, и бежать-бежать-бежать до самого Парижа — туда, где его не найдут посторонние. В тихое уединённое логово. — Там холодно, — сказала Маринетт, ждавшая его за кухонным столом, и Анубис за её спиной недовольно оскалился. — И темно, а я боюсь темноты. Я побуду с тобой ещё немного? И Адриан содрал с пальца Кольцо, не желая выслушивать сейчас какие-то разъяснения, наставления и нотации, которые обязан был высказать Плагг — и отчаянно кинул Камень куда-то в стену. Сдерживать вой больше не было сил.