Песня Небетхет

Адриан замер перед подъездной дверью — хотя он бывал тут уже столько раз, что и сомнений в правильности адреса у него, вроде бы, и быть не должно. С другой стороны — чаще всего в квартиру Маринетт он попадал через её балкончик. В основном, конечно, дальше него и не заходил — и поэтому, видимо, перед обычной дверью обычного подъезда испытывал какую-то робкую неловкость. Как будто и не стоило ему тут появляться. Стоило пройти мимо и скрыться в темноте — стоило вообще не выходить из логова до завтрашнего утра. И только какая-то часть его сущности настойчиво требовала нанести визит. И вроде бы эта часть была абсолютно права — но Адриан малодушно откладывал эту необходимость на позже и позже… Оправдывал себя тем, что он ещё не очень хорошо себя контролирует и не хочет разнести Дюпен-Ченам квартиру своей детской истерикой и недетской магией. Что он ещё не придумал, что им сказать (после этой мысли добросовестно уселся писать речь — но чистый лист так и остался нетронутым). Что ещё слишком раннее утро. Что не стоит утомлять родителей Маринетт днём — их и так, небось, осадило огромное множество соболезнующего народа, а Адриан, ко всему прочему, всё ещё не горел желанием общаться с людьми и отвечать на какие то ни было дурацкие вопросы. Шансы засветиться в доме Маринетт в любой из своих ипостасей при свете дня были удручающе высоки. А вечером Дюпен-Ченам определённо был необходим отдых — и было бы эгоистичным нарушать тот недолгий покой, которым они могли бы насладиться. Адриан передёрнулся, когда холодная дождевая вода залилась ему за шиворот, и сделал робкий шаг назад. Зря он пришёл. — Ну, на кухне горит свет, значит, родители не спят, — прокричала Маринетт, выглядывая из-за угла дома. — И, поверь мне, ещё даже не планируют. Адриан неловко нахохлился — в последний момент одёрнувшись, чтобы не зашикать в призыве соблюдать тишину (так бы его точно заметили, потому что громко говорящие с пустотой парни обычно вызывают здоровые опасения). Неспеша, будто бы даже прогулочно подошёл к Маринетт, чтобы убедиться в её словах. Запрокинул голову, ладонью прикрывая глаза от падающих с неба капель. Отсчитал интересующее его окно. Свет действительно горел. — Уже поздний вечер, — неуверенно протянул Адриан, возвращаясь во двор. Подъездная дверь — какая досада — в кирпичную кладку не превратилась. В подъезд по-прежнему можно было зайти. Не заткнулась и гипертрофированная совесть: забубнила и загрызла с едва ли не бо́льшим усердием, чем до этого. Он должен поговорить с мадам Чен и месье Дюпеном. Хотя бы — извиниться. Рассказать. Ответить на любые вопросы. Предложить помощь. Он слабо представлял, какую именно, не мог даже придумать, чем бы мог им помочь — но был готов вывернуться наизнанку в случае необходимости. — Код — семнадцать-три, — безмятежно протянула Маринетт. Адриан удивлённо обернулся в её сторону, не улавливая посыл произнесённых ею слов. — Код от двери — семнадцать-три, — недовольно повторила Маринетт, переминаясь с ноги на ногу. — Замок — кодовый. Тебе не обязательно звонить в домофон, чтобы зайти. Просто зажми одновременно один, три и семь и дёрни дверь. Давай-давай, идём тупить в подъезд! А то простынешь такими темпами! Громыхнула гроза. Дождь намеривался разогнаться до проливного — а на Адриане и так не осталось ни одного сухого места. Казалось, слова Маринетт действительно имели смысл… Дверь получилось открыть только с четвёртого раза, потому что он никак не мог сообразить, как именно работает этот чёртов кодовый замок — и что следует зажимать кнопки одновременно и прилагать при этом максимум усилий. А потом ещё и толкнуться вперёд, расклинивая засов — и только потом тянуть на себя, открывая дверь. В подъезде пахло темнотой, старой краской, кирпичом и сыростью. Стоять в узком месте не хотелось — да ещё и грозило настойчивым вниманием каких-нибудь гипотетических припозднившихся соседей, если бы им вдруг взбрело в голову выходить из дома в такую дождливую ночь, — поэтому Адриан медленно, нога за ногу, поплёлся наверх. Квартира Дюпен-Ченов находилась на третьем этаже, самом верхнем, и он мог без опаски бродить по лестнице хоть до посинения. Запоздало сработал датчик движения — загорелся тусклый жёлтый свет. Старая обыкновенная лампочка, она трещала и мерцала — но веяло от её тёплого света каким-то уютом. И глаза, изменённые двумя Чудесами — совсем не болели. А дождь бился в мутный витраж, наполняя подъезд тихим убаюкивающим стуком, в небе продолжало громыхать — но казалось, что буря была где-то далеко-далеко… Дождевая вода капала с волос и мокрой одежды прямо на старую подъездную плитку, оставляя маленькую прерывистую дорожку, кроссовки — рельефные следы подошв; Адриану было за это немного неловко — но вместе с тем всё казалось самой уместной картиной во всём Париже. — Ты в порядке? — спросила Маринетт, настороженно поджимая губы. — У тебя дом — это дом, — хрипло признался Адриан. — Уютный. Понимаешь? А в особняке всегда было тихо и вылизанно. И современные лампы шпарили холодным светом, почти удачно имитируя дневной, и никогда не мерцали — потому что их заменяли ещё до того, как они теряли свой идеальный вид и начинали сбоить. Зачем это делалось? Адриан не знал. А великолепная звукоизоляция погружала особняк в гробовую тишину, только усиливая чувство одиночества, трепетно культивируя ростки клаустрофобии. В маленьком подъезде — не в пример меньшей площади, чем пространства особняка — дышалось почему-то намного легче, чем в родной комнате. — Ты же в подъезде, — иронично усмехнулась Маринетт. — Подъезд — это ещё не дом. — Знаю, но… …всё она поняла — почему-то всегда понимала, — и Адриан видел это в её насмешливом, но каком-то ласковом прищуре. Хотя было странно, что она поняла. Отчего-то только сейчас Адриан начал осознавать, насколько глубокая между ними культурная пропасть. И отчего-то её сторона обрыва нравилась ему намного больше, чем собственная… Адриан нажал на звонок — почти машинально, потому что ноги сами собой привели его к нужной квартире, и позвонить в дверь было логичным завершением его похождения. Раздалась мелодичная трель. Следом — движение стульев и чьи-то голоса, сильные и громкие, взбудораженные его внезапным вторжением. В квартире был кто-то ещё, и Адриан почти решился сбежать, пока дверь не открыли, пока его не заметили, пока всё не стало сложно — но ноги будто бы приросли к полу. Даже шевельнуться не получалось. И Маринетт, замершая рядом испуганным сусликом — Маринетт отчего-то растеряла всю свою невозмутимость. Отчего-то, ага. Адриан нервно закусил губу, чтобы не рассмеяться, не зная, как реагировать на свои дурацкие мысли… Вдруг подумалось, что Маринетт ушла из дома двенадцать дней назад — и умерла. А теперь вернулась призраком. Иронично — но её родители считали, что она ушла в кино. С ним. Получается, он благовоспитанно проводил её до дома? Ведь нельзя отпускать милых беззащитных девушек на улицы ночного Парижа одних и без сопровождения — да, Ледибаг не была беззащитной, и всё же… Он должен был её защищать. Он не справился. — Адриан? Адриан испуганно уставился на месье Дюпена. Месье Дюпен — уставший, будто бы высохший и враз постаревший — уставился на него. — Даже не думай сбегать! — хрипло пригрозила Маринетт. Адриан скосил глаза, бегло оценивая ситуацию. Маринетт тревожно обнимала себя за плечи и не сводила со своего отца дикого, удивлённо-напуганного взгляда — и Адриан, неловко переминувшись, неловко засунул руки во влажные карманы чёрной толстовки. Попытался скукожиться и стать меньше, согреться, лишиться подвижности — и действительно не сбежать. Остаться здесь ради Маринетт — и собраться с мыслями ради её родных. Он бы тоже хотел, чтобы кто-то передал весть о нём его родителям. Даже отцу — какими бы паршивыми у них ни были отношения. Как бы сильно ему ни казалось, что отцу на него наплевать, всё-таки Адриану хотелось бы, что бы, случись с ним что плохое — что бы кто-то смог отца поддержать. Побыть рядом и убедиться, что всё придёт в норму. Позаботиться — раз уж сам Адриан этого сделать уже не мог. Маринетт его об этом не просила — она вообще не заводила никаких разговоров на эту тему; это был целиком и полностью бзик Адриана. Но откуда-то он знал — если бы всё повернулось по-другому, если бы выжила Маринетт, а не он… Она бы сделала всё то же самое. Возможно, она бы справилась лучше, потому что её эмоциональный интеллект был куда выше, чем у Адриана, и она бы сориентировалась, сообразила бы, смогла подобрать слова… И Адриан, пересиливая себя, своё неадекватное (как убеждала Маринетт) чувство вины и безмерную робость, вновь посмотрел на месье Дюпена. Закостенел, задавливая судорожную дрожь по спине и плечам. И запретил себе прятать лицо и отводить взгляд. — Простите за вторжение в такое позднее время, — неуверенно пробормотал он, злясь, что отчего-то не может говорить нормально и по существу, но не в состоянии что-то с этим сделать. Он же может справиться со своими эмоциями?! Ей-богу, он грёбанная модель, ходячий таблоид, держать лицо в любой ситуации — его грёбанная работа! Его долг сына своего отца — амбассадора всемирно известного бренда и просто ещё одного Агреста! Его учили показывать нужные эмоции и играть на публику, вызывая симпатии — так что же с ним не так?! Он так ненавидел свою жизнь. — Да какое вторжение, Адриан, — суетливо дёрнулся месье Дюпен, отмирая. — Проходи. И поспешил отойти в сторону, видимо, позволяя зайти. — Заходи, — настойчиво потребовала Маринетт. — Если ты вампир, то вот твоё приглашение. Разуться не забудь. А сама стояла, как вкопанная, боясь пошевелиться. Прямо в тёмной клетке шахматного пола, фигурой неразыгранной партии. Адриан попытался незаметно качнуть головой, призывая её двинуться хоть куда-нибудь — она по-прежнему не проходила сквозь стены (и они сомневались, что когда-нибудь начнёт), так что преодолеть закрытую за Адрианом дверь у неё определённо не выйдет. В конце концов, он пришёл и ради неё тоже. А как ей попрощаться, если она останется где-то в подъезде, потому что просто замешкалась? — Что-то не так? — занервничал месье Дюпен, так по-маринеттовски в своём неврозе комкая свободную чёрную рубаху, и у Адриана защемило сердце. Оно заколотилось где-то в горле, и запиханные в самые дальние глубины злость и горечь начали поднимать голову. Адриан глубоко вдохнул, утрамбовывая их обратно в адские бездны, и поспешил нервно улыбнуться. — Я… боюсь, мой вид несколько… неприемлем… да и вода… — он неловко опустил голову, будто бы рассматривая лужицу под ногами, налившуюся с мокрой обуви и одежды, и тихо досадливо засвистел. Маринетт удивлённо вскинулась, отмирая — свист в принципе не был ему свойственен, потому что отец считал его неприличным, — и Адриан едва заметно качнул головой, побуждая её зайти. Она испуганно охнула, осознавая, и поспешила проскользнуть в квартиру — протиснувшись аккуратно в оставленный её отцом просвет. — Да не дури! — возмутился месье Дюпен и мощным рывком затянул Адриана внутрь. — Вот ещё, нашёл о чём переживать! — Молодец, что всё-таки пришёл. Мы тебя ждали, — прошелестела мадам Чен, и Адриан вздрогнул, но наклонился расшнуровывать мокрые кроссовки, потому что нуждался в маленькой передышке (не мог же он разговаривать с людьми в такой позе?), потому что Маринетт сказала ему разуться, а ему не хотелось тащить грязь в дом. И ему тоже не стоило тут находиться. Он снял толстовку, благовоспитанно оставляя её на крючке, и только потом повернулся к мадам. Он собирался начать каяться и извиняться — он всё ещё плохо представлял, как начать разговор, но невысказанные слова кипели где-то в горле, готовясь вырваться, так что, наверное, стоило просто начать говорить… Но мадам мягко накинула на него огромное махровое полотенце, осторожно промакивая мокрые волосы — и Адриан оторопел. Замер, боясь пошевелиться, растерял все слова — весь свой дух. Полотенце было тяжёлым, но тёплым, и руки мадам Чен — тоже. Мягкими и нежными. Материнскими. Разве он заслужил её теплоту и заботу — заботу, предназначенную Маринетт? — Так и простыть недолго, — продолжала шелестеть мадам Чен, будто бы не замечая его оторопи. — Как можно гулять в такую погоду? — Мне жаль. Я должен был что-то сделать. Мадам Чен улыбнулась, мягко и понимающе — она всегда так улыбалась, и улыбка Маринетт была безумно похожа на улыбку её матери. — Мы рады тебе, Адриан, — мягко проговорила мадам Чен. — И рады видеть тебя в добром здравии. Но не стоило выходить на улицу в такую погоду. Такая буря… всякое могло произойти. Не стоило. За окном сверкало и громыхало, и шквальный ветер свистел и трепал подоконники. Крыши, и без того не в лучшем состоянии, наверняка сейчас были скользки настолько, что не помогли бы и специальные ботинки Трансформации — взбреди ему в голову передвигаться Котом Нуаром, Адриан имел все шансы навернуться и не дойти до цели живым и невредимым. Но три года Чудесной вахты научили не пьянеть от суперсил — и Адриан был в состоянии здраво оценить свои шансы. Он вымок, потому что шёл пешком. Маринетт настаивала, что он должен проветрить голову, и в долгую прогулку ему действительно стало легче — а ливень застал его врасплох за три квартала до места назначения, когда городской транспорт уже прекратил работу до утра, закрыв свою долгую смену. Завтра их смена наверняка будет ещё сложнее, ведь похоронная процессия перекроет огромное количество дорог, парализуя движение столицы на весь долгий день — а по окончании огромная толпа провожающих забьётся во всевозможные вагоны и автобусы, чтобы разойтись по домам… Потоку людей не будет конца — а он сам должен идти в его главе. И Адриан судорожно сглотнул, призывая себя сосредоточиться и донести. — Нет-нет, мадам, — горячо замотал он головой, и мадам Чен удивлённо убрала руки. — Вы меня не поняли. Я был там. В тот день. И я должен был что-то сделать, как-то предотвратить… И дыхание вновь перехватило. Горло захрипело, голосовые связки совершенно не слушались… — Ты сделал всё, что должен! — почти привычно ощерилась Маринетт, пытаясь вытащить его из бесконечного круга самобичевания и боли, в который он снова почти успел сорваться. — Так что даже не… — …я не смог, — упрямо закончил Адриан, надеясь, что мадам каким-то образом всё поймёт. Он искал себе судью. Человека, который наконец-то оценит степень его вины, взвесит всю тяжесть и назначит наказание — и Адриан был готов это наказание покорно отрабатывать, потому что вина душила его и выматывала, тянула жилы и прижимала к земле несдвигаемым валуном. Адриан был согласен на любое искупление, какое ему назначат — если это значило, что мало-помалу огромный валун будет уменьшаться в размерах и где-то там, в далёком светлом будущем, Адриан сможет заслужить спокойное существование и право просто дышать. Но мадам Чен лишь задумчиво хмурилась, не зная, какие подобрать слова, не имея никакого понятия, что ей делать с его отчаяньем — а Адриан не мог объяснить. И сердце колко билось, пытаясь разорваться — а Маринетт строго следила за тем, чтобы он продолжал жить. Как будто бы он мог. — Погоди, ты был в доме Кукольника? — громко и недоверчиво переспросил альин голос, пробиваясь сквозь туман и грохот пульса. — А ты что там забыл?! И Адриан повернулся к столу. Аля, добровольно облачившись в траур, избавилась от своих ярких цветов — и даже дикие рыжие кудри будто бы потеряли все краски. В квартире горели только пара напольных торшеров да лампа над столом, и блеклая бесцветная Аля терялась в полумраке — входя, Адриан даже не заметил её присутствия, хотя точно слышал, что в квартире есть посторонние. Рядом с Алей ютился Нино, неловко баюкая в ладонях чашку с горячим шоколадом. Его напуганный взгляд метался от лица к лицу — но он не вмешивался. Понимал ли он, зачем Адриан пришёл? Возможно. Когда их взгляды встретились, Нино приветственно взмахнул ладонью — но сохранил своё молчание, очевидно, предпочитая не лезть туда, где ничем не мог помочь. Лишь сложил домиком свои большие брови, выдавая тревогу — переживая о том, как далеко всё может зайти. И Адриан плавно кивнул, благодаря его за это молчание. — Месье Агрест совсем сбрендил и потащил тебя живцом? Не верю, — продолжала яриться Аля, выходя из-за стола и поднимая голос, набирая обороты. — Как ты мог быть там, Адриан? Что ты мог сделать? Да что ты вообще горо́дишь?! — Ого, — протянула Маринетт, вскидывая тонкие брови в немом удивлении. — Да с нами режим Халка. Но почему против тебя?.. Может, потому же, почему сам Адриан не спешил покидать логово. Аля захлёбывалась в своей злости и боли, никак не могла это преодолеть — и Адриан невольно стал новой мишенью, в которую она могла выплеснуть эту свою боль. Может, она надеялась, что так станет легче — после акуматизаций, оправдываемых всплеском неуправляемых эмоций и коварством Бражника, людям действительно становилось легче. Может, Аля надеялась что своим гневом и злостью призовёт акуму — и акума заберёт то, с чем она не может справиться? Её боль, её бессилие, её горе. Может, она надеялась — где-то в глубине подсознания, в обход рационального анализа и логических доводов, как надеются обречённые на верную гибель, — что акума призовёт Ледибаг? И всё происходящее окажется лишь страшным сном, глупым стечением обстоятельств, бредом, наваждением, которое сотрёт и исправит Чудесное Исцеление? Адриан не мог знать наверняка — но альина злость вдруг показалась ему простой и понятной, очевидной, самой логичной эмоцией из всех, что выдавало ему его куцее окружение в последние дни. Аля — злилась, гнила в своём бессилии и будто бы пыталась доказать себе, что не беспомощна, и Адриан увидел в ней родную душу. Самого близкого живого человека из всех, кто населял Париж. И их гнев — неуправляемый Али и задушенный Адриана — будто бы натянулся между ними тонкой и прочной струной. Аля налетела на него с кулаками, продолжая гневиться, громко и истово — уже не на Адриана даже, а на что-то более абстрактное и размытое; то ли на судьбу, то ли на мир, то ли на дурацкие Серьги, которые делали из Маринетт Ледибаг. Аля — сконцентрированная масса ярости и обвинений, настоящая Валькирия, пламенный шар и точно чья-то Немезида, если бы боги смилостивились и создали Камень ей под стать. Застилающие взгляд слёзы могли бы стать ей повязкой Фемиды — но слепили раненного зверя. И подавленная Адрианом ярость нашла в ней своего сородича. — Побудь в моей шкуре, — зашипел Адриан, даже не пытаясь увернуться от острых сильных кулаков. — И потом суди по всей строгости. Он даже не знал, получится ли — и если получится, то что, — он всё ещё боялся свалившейся мощи и плохо понимал её суть… Но он понимал, что настанет время разобраться и осознать, и мир Теней — на самой грани мира Загробного — станет ему таким же привычным, как родной Париж. И Дары Сета и Небетхет станут продолжением его рук и ног, изящно вплетаясь в его сознание и реальность. Но пока этого ещё не произошло, и Адриан не знал границ своих способностей — но у него было яркое, искреннее желание. Он хотел скинуть этот новый мир на Алю, вылить на её горячую голову ушатом воды. Потушить огненную ярость, сжирающую её сердце — дать силы перешагнуть через этот кошмар, проснуться, смывая хмарь тяжёлой ночи под струями воды, и быть собой, а не блеклой Шуит. Собой — ярчайшим воплощением своей Ва. Лоб у Али был горячим, а пальцы Адриана — холодными. Аля дёрнулась — то ли из-за разницы температур, то ли из-за стремительного изменения чего-то в её мире. Её немного повело — и Адриан крепко вцепился в её кофту, удерживая на ногах. Он хотел её сберечь, но дикая злость выжигала всё хорошее и светлое в его душе, заполняя собой пустоты — и, возможно, его хватка была чем-то чересчур. Возможно, на алиной коже будут царапины от его ногтей и синяки от его пальцев — но это было чем-то совсем неважным. — Смотри, — утробно прорычал он, хватая Алю за подбородок, призывая сфокусировать взгляд. — Скажи всё ей, всё, что варит на медленном огне. И слушай их — представь, каково слышать их каждую секунду жизни! И потом продолжай злиться и обвинять меня во всех грехах, если моё наказание ты не считаешь достаточным! Он повернул алину голову, заставляя посмотреть туда, где он сам видел затихшую и напряжённую Маринетт — и Аля вздрогнула.

***

— Я совсем дурная, — сонно призналась Аля куда-то ему в шею, обессилев от ругани, слёз и причитаний. Адриан молчал. Они сидели на полу — прям там же, где у Али подкосились ноги, не видя смысла в лишних движениях. Он мирно покачивал её в своих объятьях, грея и оберегая от зябкой Изнанки, давая ей крепкую опору, сосуд, в котором она может растечься в ничто и ничего не бояться. Он осторожно перебирал растрёпанные кудри — так, как любила это делать Маринетт, — мягко поглаживал по спине, унимая дрожь… И чувствовал, что Але — легче. Он надеялся, что и ему когда-нибудь станет так же мирно и тепло, и он вздохнёт полной грудью. — Я рада, что ты живой, — совсем тихо прошептала Аля. — Правда рада. И ты ни в чём не виноват. Я дурная и я злилась… а ты такой хороший. — Звучит как приговор, — хрипло усмехнулся Адриан. Алья улыбнулась. Впервые — почти тепло, без судорожного оскала, замешанного в гримасе боли. И у Адриана пересохло в горле. Все слова вдруг стали лишними. Мадам Чен ступала тихо, почти не слышно, легко и невесомо. Легко и грациозно, словно плывя, и Адриан был уверен, что вся грация Леди досталась ей не от Камня — от матери. Мадам Чен присела рядом, ухитряясь заключить в свои тёплые мягкие объятья и Алю и его — и шёпот Теней будто бы стал тише и незначительнее. — Мы рады, что ты в порядке, — тихо прошептала мадам Чен, нежным материнским жестом растрепав макушку и клюнув куда-то в висок. — И соболезнуем твоей утрате. В панорамное окно билась первая заря. Адриан дрожал, не замечая слёз — но от едкой бессильной злобы почти не осталось следа.