Песня Небетхет

— Расскажешь? Адриан безразлично хмыкнул, выражая своё отношение к происходящему. Свернуться в кровати и снова отключиться от мира не позволяли какие-то зачатки гостеприимства, которое надо было хотя бы попытаться выказывать Нино — и Маринетт, демонстративно усевшаяся на стуле так, чтобы попадать лишь в угол зрения. Адриану казалось, что если он вдруг перестанет ощущать её присутствие, иметь хоть какое-то подтверждение тому, что она ещё здесь — всё будет зря. — Тебе надо поговорить, — настойчиво повторила Маринетт, решительно опираясь на колени, в твёрдой, готовой к рывку позе источая всю свою уверенность. — С психиатром? — слабо уточнил Адриан, продолжая пялиться на оцарапанную дверцу шкафа за её плечом. — Ты что-то сказал? — отозвался Нино, сразу же появляясь в дверном проёме. — С живым человеком, — не согласилась Маринетт. — Молчанием ты себя убиваешь. — В этом и смысл. Отвечать Маринетт не стала, и Адриан малодушно всмотрелся в её лицо — убедиться, что она ещё здесь. Маринетт молчала — но смотрела решительно и строго. Этими своими синими глазами Баг (почему он никогда их не замечал?), уверенно и открыто. Спокойно. Не осуждая и не бросая вызов — взглядом, каким смиряют капризных детей и гнут железо. С неотвратимостью, с которой неспешный прилив точит камни. Боже, даже находясь в морге, она справлялась в тысячу раз лучше него. — Живи, — вместо всех криков и споров просто сказала она, будто бы верила в то, что с Адрианом можно договориться, как со взрослым человеком. — Чтобы мне хотя бы не было обидно за то, как по-дурацки ты шагнул в бездну. Адриану, который из чистого противоречия был готов продолжать спорить и действовать наперекор, отчего-то стало совестно. — Слушай, мне кажется, у тебя жар, — нервно предположил Нино, тяжело усаживаясь на кровать рядом с ним. — Чел, ты бре… — Она взяла с меня обещание жить дальше и совершать одно безумство в месяц. После своего срыва Адриан предпочитал Нино игнорировать — не то, чтобы нарочно, просто у него не хватало сил реагировать ещё и на его присутствие. Нино на это не обижался, гремя чем-то на кухне, и спокойно ждал, когда чудотворный глицин с сомнительным сроком годности начнёт своё волшебство и Адриан придёт в себя и будет готов говорить по душам. Видимо, Нино по-прежнему не ожидал от Адриана какой-то реакции — на себя, своё присутствие или свои слова — и от неожиданности закашлялся, захлебываясь своим монологом. — Что? — недоверчиво переспросил Нино. — А потом истекла кровью на моих руках, — хрипло продолжил Адриан. — А я сидел, как идиот, и ничего не мог с этим сделать. Так что мне нужен психиатр, наверно. Какой-то выдающийся и Чудесный, потому что я — Кот Нуар, Бражник мне отец, а напарница погибла у меня на руках, потому что была единственной, кто с самого начала поступал правильно, честно и по совести. И даже в посмертии продолжает быть рациональной. Представить можешь? Нино хмурился и молчал, переваривая полученную информацию, и Адриан вдруг подумал, что это, наверно слишком жестоко с его стороны — вываливать всё так. Но сил думать ещё и о благополучии Нино у него не было совершенно, поэтому эта мысль как-то быстро растворилась в потоке остальных. Адриану казалось, что он буквально слышит, о чём Нино напряжённо думает. Что-то про врачей, дурдом и сумасшествие. И — обязательно позвонить отцу, сказать, что Адриан определённо не в состоянии оставаться в одиночестве. Что ж, возможно, так оно и было. Но отца Адриан видеть не хотел — из-за матери. Отец наверняка не отходит от неё ни на шаг, а мама, которая долгие годы провела под гипнозом в доме маньяка, наверняка не хочет его отпускать. Да и не стоит ей оставаться одной, в общем-то — в этом Адриан был с отцом согласен. Но в то, что отец сможет честно разделить с ним его скорбь, не упрекнув и не обесценив его внутреннюю агонию — не верил. Мать Адриан уже хоронил, уже смирился с её потерей, уже научился жить дальше. Баг, в которой он своё «дальше» нашёл, по всем правилам жанра должна была быть рядом. На самом деле (Адриан думал об этом долгие ночи и был уверен в своих измышлениях на сто процентов) Маринетт было необязательно становиться его женой. Не потому что он разлюбил Баг сразу же, как узнал её имя — нет, просто его привязанность к ней перешла на новый уровень. Он был бы не против, вступи она в счастливый брак с тем парнем, которому давно отдала своё сердце, Адриан бы смиренно отошёл в сторону, изъяви она своё желание прямо и уверенно. Адриан не был конченным эгоистом — и иметь в своём распоряжении её дружбу и любовь немного другого уровня было для него так же ценно, как его фамилия в её паспорте. Маринетт должна быть жива. Потому что ей восемнадцать, потому что множество идей грызут её мозг и жаждут воплощения — потому что её талант и усердие, с которым она шла к мечте, должны были покорить мир моды и вознести ей заслуженную хвалу. Потому что она вся — свет и жизнь во плоти, она — созидание, и ей бы созидать. И дышать полной грудью. А не лежать в каменном склепе Пантеона, в окружении других людей, которым Франция была столь же благодарна — и которые прожили жизнь если не ярче, то точно дольше восемнадцатилетней девчонки. Ледибаг. Сердца Парижа, гласа Небетхет, хранительницы Чуда. Правительство совсем быстро решилось оказать ей небывалую честь — но лучше бы эту честь не оказывали никогда. Пышные похороны должны начаться со дня на день — Кот Нуар должен быть там и нести её гроб. Адриану хотелось вырвать себе сердце в надежде, что это поможет справиться с эмоциями. Агония мерно шумела волнами, приливами-отливами будоража и лишая покоя — но не грозила смертью. И этим делала ещё больней. Станет ли ему легче, если он озвучит это кому-то ещё?.. Маринетт продолжала смотреть на него, строго и встревоженно — но молчала. Наверное, не хотела его перебивать, потому что Адриан бы начал с ней спорить — и ему совершенно бы расхотелось заставлять себя говорить и проговаривать Нино всю эту хрень, в которой он завяз с получением Кольца больше трёх лет назад. А проговорить стоило — хотя бы для того, чтобы всё это наконец-то уложилось в его голове, как неоспоримая константа его существования. — Всё началось давно, — заговорил Адриан, через силу делая вдох и через силу же заставляя себя говорить, надеясь хоть так остудить колючий ком горя и злости у себя под рёбрами. — Давным-давно Ра, воплощение Света, осознал, что Тьма растёт вместе с населением подлунного мира. Он уже не справлялся сам, и на помощь пришли его дети, Небетхет и Сет. Владея магией, они легко справлялись со всем, что грозило их отцу, и были своей ролью горды и довольны. Это была такая дичь, если вдумываться. Адриан был крещён католиком, по всем правилам и канонам, как и большинство французов — но он никогда не воспринимал христианство чем-то материальным. Вера в принципе не должна быть материей; она, наверное, что-то из философии других энергетических слоёв. Что-то, что помогает не физически, а психологически — потому что не все конфликты, особенно внутренние, можно решить силой. Есть какое-то успокоение в том, что могущественный Бог держит всё под контролем и имеет какой-то план, что со смертью ничего не заканчивается, что каждому прилетит кармой по его деяниям… И всё становится немножко проще… — А потом Сет позавидовал Осирису и устроил расчленёнку? — уточнил Нино, потому что, видимо, Адриан снова выпал из мира на какое-то время; время вообще воспринималось сейчас очень тяжело, и он, если честно, как-то не особо стремился что-то с этим делать. Хотя стоило бы. Адриан неопределённо пожал плечами: — Это лишь домыслы, связанные с политической ситуацией в Египте. Не ему, наверное, было развенчивать тысячелетние заблуждения; с другой стороны, кому, как не ему — говорящему с Анубисом и слышащему неупокоенные души. Это был такой лютый пиздец, на самом деле. — В какой-то момент египетской истории Сета нарекли покровителем чужеземных азиатских племён, — пояснил он. — Ясное дело, что захватчики египтянам совершенно не нравились. Но сделать с ними они ничего не могли, вот и писали разные истории, отыгрываясь на Сете. Что, конечно, весьма неосмотрительно с их стороны — но кто мы такие, чтобы их осуждать? Маринетт иронично усмехнулась — и Адриан невольно отзеркалил эту её усмешку. Уж её-то этот кульбит их жизней во всякую мистику всегда порядком забавлял. Может, она относилась к ней гораздо проще из-за своей принадлежности к двум совершенно разным культурам? Тяжело сидеть на двух стульях и относиться к обоим очень серьёзно — и в этом плане Маринетт была почти как чистый лист. Он даже никогда не спрашивал, стали ли её родители крестить её при рождении. Хотя, наверное, нет — потому что вроде бы отец не упоминал, что в программе похорон планируется отпевание в соборе. Это-то его, Адриана, корёжило от перехода из эфемерного и ненапряжного «монотеизма для галочки» во вполне себе ощущаемое язычество Древнего Египта — такой вот разрыв шаблона обычного европейца двадцать первого века. А Маринетт на его фоне казалась почти готовой Жрицей Небетхет, лишённой всех внутренних конфликтов. Она подходила на роль Хранительницы гораздо лучше него — и это она должна была стать наместницей древних богов, говорить с ними и помогать с выявлением неучтённых аномалий. Она. Не Адриан. Она должна была остаться в живых — потому что основной косяк за ситуацию с Кукольником был за семьёй Агрест. Было бы справедливо, если бы расплачивался кто-то из них — если бы расплачивался Адриан. И Адриан тряхнул головой, выбивая навязчивые мысли. Он не мог вернуть Маринетт к жизни, не мог! Саморазрушаться далее было нецелесообразным — он поклялся ей жить, и эта клятва держала его на короткой цепи. Обещания, данные мёртвым, нарушать нельзя. Обещание, данное Жрице перед её смертью — невозможно. Приходилось барахтаться. — Сет вспыльчив, как и положено покровителю воинов и разрушений — протянул Адриан, смаргивая мрачные размышления, пытаясь отгородиться от бессознательной ненависти к себе и своей семье (принадлежала ли эта ненависть ему или осиротевшему Талисману в его ухе?). — Но Сет честен и справедлив. И жена его, Небетхет, всегда была ему верна. Как Исида любила Осириса, помогая ему в подлунном мире только-только созданных людей, так и Небетхет была Сету верной супругой, доверяя ему себя и свои таланты по другую сторону Бытия… Анубис — их сын, тоже наделённый магией, и именно поэтому он помогает переходить умершим на Другую Сторону. Осирис же умер, потому что его смертному телу настало время умереть — и потому что человечество уже могло справляться без его наставничества. Ком горя и злости жёг и ёжился, мешая дышать, а Маринетт не отводила строгого взгляда. Адриан хватался за этот взгляд как за спасательный трос, потому что продолжал чувствовать себя захлёбывающимся в нестихающей буре — и никак не мог нащупать точку опоры. — В какой-то момент работы стало слишком много, а процесс рождения новых богов был невообразимо долог в сравнении со скоротечностью людской жизни. Человечество, оберегаемое от Хаоса, разрасталось и увеличивалось в своём количестве. Разбредалось по земле — с расширением территорий приглядывать за ним становилось сложным даже всевечным богам. Развитие не стояло на месте, и пытливые умы то и дело пытались освоить знания, которые им были не предназначены — людской род нуждался в ненавязчивом контроле и наместниках, которые шли в ногу с прогрессом, но могли вовремя его притормозить. Поэтому Небетхет с Сетом решили создать два Чуда, которые сделали бы верных им смертных равными Древним по силе. И каждый раз, когда кто-то несведующий ворошил те материи, контроль над которыми был ему не по силам — два Чуда выбирали новых Жрецов, новых Созидание и Разрушение, которые смогли бы удержать человечество от краха. — Как когда безумный фараон пытался вернуть из царства мёртвых свою жену? — уточнил Нино. Адриан кивнул. — Ты не счёл меня сумасшедшим, — безразлично отметил он, рассматривая свои подрагивающие пальцы. Нино задушено крякнул, и Адриан, испытав слабый интерес, повернулся в его сторону. — Понимаешь, — панически затянул Нино, судорожно придумывая, как ему извернуться. Потому что он наверняка давал Баг клятву никогда не снимать маску и хранить тайну до самой смерти (его смерти, не её, что в нынешних обстоятельствах делало это обещание ещё священней). Вот и пытался понять, можно ли рассказать об этом Адриану, признавшемуся, что сам является Котом Нуаром, и рассказывающему всякую всячину явно куда секретнее, чем личность Карапаса — или нет, потому что просьба Баг не подразумевала исключений. — …ты был Карапасом, — закончил вместо него Адриан, щадя его совесть и душу. — А Талисман меняет мировосприятие. И легенда кажется правдой, потому что ты уже держал в руках настоящую магию и знаешь, что и не такое бывает. Да. Понимаю. Проколы в ухе нещадно ныли, и Адриан машинально потянулся к мочке — убрать то, что доставляло неудобство. Но когда пальцы коснулись холодного металла — испуганно отдёрнул руку. Талисман Баг, оставшийся у него в ушах с рокового дня, оставался для него чем-то неприкосновенным. Проколы продолжали болеть и беспокоить — но избавиться от волшебных серёжек было выше его сил. Кольцо так и висело на цепочке — потому что два активированных Чуда порывались завершить преобразование, начатое в шато Кукольника. Адриану хватало видеть — ещё и слышать всех мёртвых он был пока не готов. Их голоса изматывали и лишали остатков покоя, и Адриан самовольно дал себе небольшую передышку. Анубис за это не осудил; предупредил только, что рано или поздно кольцу придётся вернуться на палец. Адриан это понимал — Коту Нуару предстояло нести гроб напарницы в место последнего пристанища; ему было необходимо надеть кольцо в ближайшие время. (Он боялся этого до липкого холодного пота). — Долгие века алхимики создавали амулеты, подобные Талисманам Удачи и Несчастья. Какие-то считались успешными и наделялись душой-квами, чтобы вровень с Чудесами Сета и Небетхет нести свою незримую вахту. А какие-то — извращали саму суть мира, множили хаос и подлежали уничтожению. Сложная грязная работа — потому что творцы до последнего вздоха бились за то, что считали истиной… — И у Бражника был амулет? — Хуже. У Бражника был Талисман, наделённый квами — и удобная точка давления. Адриан устало потёр глаза. Маринетт потянулась, выгибаясь с какой-то кошачьей леностью. Легко подорвалась на ноги, замирая у окна — вид в нём действительно был красивым, и в свои редкие прижизненные визиты Леди любила кидать подушки на пол и вить гнездо из одеял, пережидая непогоду, ни о чём не думая. Адриан продолжал не сводить с неё глаз — и Нино повернул голову, пытаясь понять, куда он смотрит. — Ужасно, — расстроенно протянула Маринетт. — Они решили привлечь даже рекламные щиты! Кошмар, так же и свихнуться недолго… И зачем они только это делают?.. — Рекламные табло давно стали траурными? — уточнил Адриан, и Нино зябко повёл плечами. — Третий день как, вроде бы, — неуверенно откликнулся он. — Хз, заметил ли ты, но у нас тут, того… национальный траур. — Нет бы радоваться! — нервно вспылила Маринетт, передёргивая плечами. — Да вашу ж мать, пятьдесят выживших человек! Ну подумаешь, один труп, ну с кем не бывает! Нет, главное — дикое количество спасателей периодически гибнет при исполнении, но никто ведь не объявляет из-за этого национальный траур?! К чему же он теперь? Интересно, легко ли она приняла свою смерть? Анубис успел сводить её за Грань и вернуть назад, так и не доведя до Суда и Весов — наверняка это маленькое похождение могло поспособствовать ускоренному принятию. Или эта её демонстративная вспыльчивая скромность, которая то и дело проявлялась за последние дни, была каким-то вывернутым механизмом преодоления? Каким-то барьером в её голове, который Адриан должен был помочь ей сломать, чтобы она не боялась идти на звук песни — и дальше? Он просто должен помочь ей, как она пытается помочь ему принять оба Талисмана и пережить её смерть… Они обязательно должны поговорить об этом. После похорон. — Хорошо, что решили выбрать Пантеон, — почти невпопад протянул Адриан, и Нино настороженно замер. — Тело забальзамируют, будет как египетский похоронный обряд. Так и должно быть, всё правильно… И дух сможет спокойно бродить по земле ещё какое-то время. — Удивительное решение, — согласилась Маринетт. — Интересно, кто надоумил? Сомневаюсь, что этот фокус прошёл бы в случае кремации… — Даже знать не хочу, — честно признался Адриан. — Забьём на это? — Ох, ну так и быть, — лукаво улыбнулась Маринетт и попыталась задвинуть шторы. Странное дело, у неё получалось воздействовать на материальные предметы — но как-то через раз. Совершенно без проблем поддавалась электронная техника — чаще силой мысли, чем нажатием на кнопки. Ещё у неё получалось стучать в стёкла, лучше всего — в стекло зеркала. Пару раз выходило пустить рябь по водной поверхности, и совсем редко — сдвигать какие-то тяжёлые предметы. Стулья скрипели, когда Маринетт на них садилась, полы трещали от её шагов, покачивались кисти на шторах и украшения на люстре, когда она до них дотрагивалась… Сквозь стены пройти не получалось — и Адриан смутно догадывался, что дело в том, что Маринетт стала духом, но ещё не до конца. Примерно так же, как он сам не до конца стал Жрецом. Дело наверняка было в самопринятии, над которым им обоим ещё стоило поработать. Шторы не двигались. Маринетт молча злилась от своего бессилия, гневно краснея щеками, и Адриану подумалось, что шторы действительно лучше задвинуть — чтобы было меньше соблазнов выглядывать в окно и натыкаться на очередное напоминание о произошедшем. Может, стоит вообще свалить из города?.. — Так что там с Бражником? — напомнил Нино, наблюдая, как Адриан нехотя встаёт, замирает у окна, невольно вчитываясь в траурный баннер, а потом резко дёргает портьеры. И Адриан усмехнулся. Действительно — а что там с Бражником? Каково отцу будет жить дальше?.. И во что превратилась их семья, осталось ли хоть что-то от Агрестов? Не рухнет ли всё в ближайшие месяцы, смогут ли они (мама и отец) это преодолеть — отцовские плохие решения, мамин плен и того маленького мальчика? Сколько ему, четыре? Адриан злился, но надеялся, что да. Всем будет проще, если пацан окажется кровным сыном Габриэля Агреста. Не Жослена Леклерка. Ядовитая злоба взметнулась фонтаном, куда-то в горло, и Маринетт предупреждающе цокнула языком. Пришлось глубоко вдохнуть и попытаться успокоиться. Наверное, отец ни за что не захочет проводить тест ДНК. Адриан бы не захотел. Они не выкинут мальчишку в детдом только за то, что он — последствие длительного насилия. Он не обсуждал это с отцом, но, как бы он не открещивался — он оставался его сыном. Иногда правды лучше не знать — и в этом они с отцом были похожи. — У Бражника был Талисман с квами, — отозвался Адриан, размеренно дыша, и короткие ногти болезненно впивались в ладони. — У него была Брошь, похожая на твой Браслет Карапаса. Таких Талисманов сейчас всего пять штук на весь континент, так что несложно вести учёт. Талисманы всегда дают подросткам, лет в пятнадцать, потому что они достаточно податливы в плане физических изменений, но при этом достаточно сильны, чтобы эти изменения пережить, и сумасшедши, чтобы не поехать крышей из-за слома устоявшихся догм. К Талисманам, разумеется, дают какую-то миссию, после которой их забирают назад. Миссия длится несколько лет максимум, когда прекращается формирование скелета и приостанавливается развитие организма, чтобы не спровоцировать всякие мутации. Когда… Адриан запнулся. Головой он всё понимал — про шантаж, страх и прочие причины, по которым отец делал то, что он делал. Но ведь не всё получалось оправдать принуждением? Например, почему отец акуматизировал всё окружение Адриана, всех близких к нему людей? Что ему стоило — не выворачивать наизнанку тех, кого Адриан хотел называть своими друзьями? Зачем было вытаскивать наружу самые потаённые пороки? Вешать на них ярлыки — потому что никому из них не забыли акуматизацию? И преображение в нечеловеческого монстра как-то вдруг стало важной характеристикой личности: а в кого, а почему, а что ты натворил, пока был не в разуме? И страшно повезло, что сейчас это воспринимается как какое-то прикольное событие, просто потому что они все — дурные подростки. Но будет ли им так же смешно от этого через несколько лет, когда немного изменятся мир вокруг них и их представления об этом мире? И зачем отец это делал? Чтобы сам Адриан всегда был в центре внимания акуматизированных? Чтобы с ним не повторилась мамина история? Сомнительный мотив — и сомнительный способ защитить. Адриан не мог его понять — да и не хотел. Не получалось у него просто так взять — и обелить в своих глазах Бражника только за то, что тот ему отец. Они были врагами больше трёх лет, и «мир, дружба, жвачка» не особо спасали ситуацию. — Ты и не должен его прощать, — мягко напомнила Маринетт, в последний момент одёргивая руку и передумывая пытаться прикоснуться. — Ты не должен быть святым Всепростителем. Попытайся просто отгородиться от своей злости и смотреть на всё без личных эмоций. И тогда будет проще. — Я пытаюсь, честно. Не получается. — Что — не получается? — переспросил Нино. — Дай себе время, — мягко попросила Маринетт, заглядывая ему в глаза. — Дай себе срок на злость и скорбь, не глуши их в себе. Дай себе время — а потом отпусти, чтобы идти дальше. И в горле снова запершило, и злость заколола под рёбрами… И Адриан поспешил отвернуться. — Не получается не злиться на отца, — пояснил он Нино. — За то, что он был Бражником. Когда маму похитили, ему поставили ультиматум. Поэтому он потратил почти год на то, чтобы снова найти Хранителя и выкрасть у него Брошь, которая когда-то ему принадлежала, а потом начал насылать акум, чтобы вынудить Хранителя призвать Первородные Камни, Чудеса Сета и Небетхет. Отец в отрочестве носил Талисман Мотылька, и мама — тоже, Павлина, кажется… они так и познакомились… А Кукольник откуда-то об этом узнал. Решил, что ручная бабочка ему очень сильно необходима. Он не только отца шантажировал, на самом деле, у него там была целая сеть таких же обязанных… У Маринетт получилось их всех найти. До сих пор не понимаю, как, если честно. — Это было не очень сложно, на самом деле, — пожала Маринетт плечами и принялась задумчиво бродить по скудному свободному пространству. — Всё стало очевидным, когда мы поняли, что во главе стоит ментальный амулет — и найти его след было уже делом техники. Не зря же Бражник насобачил нас очищать акум, подчиняющих разум толпы? Магия одна и та же, и выявить закономерность было не так уж и сложно. А там уже стало ясно, как выглядят его клейма и куда они тянутся — и Кукольник попался в нити своих же марионеток. Ловкость анализа и никакого мошенничества. — Ты сумасшедшая. — Просто люблю детективы и загадки, — улыбнулась Маринетт. — Затащить тебя в квест-рум при случае? Тебе понравится! И она импульсивно попыталась взять его за локоть — совершенно привычным жестом, какими они обменивались друг с другом во время всего их напарничества; они всегда были страшно тактильным дуэтом. Её пальцы прошли насквозь, обдавая сводящим до судороги холодом — и Адриан невольно скривился, пытаясь размять мышцу и не показывать Маринетт минуту болезненной слабости. Разумеется, у него не вышло — и Маринетт прекратила улыбаться, испуганно отступая назад. И если в спокойствии она походила на человека, такого же реального как сам Адриан или Нино, то сейчас, во время эмоциональной нестабильности, вдруг начинала идти лёгким маревом, теряя плотность и будто бы даже растворяясь в пространстве. Люстра мигнула тревожной искрой. В квартире резко засквозило. Нино вскочил, нервно оглядываясь по сторонам и пытаясь понять, что именно происходит. Адриан — резким движением сорвал Кольцо с цепочки и дёрганно надел на палец. Молниеносно провёл трансформацию — не отслеживая, что именно и как он делает. Ему просто нужен был шест, за который Маринетт могла ухватиться — потому что он обещал Анубису, что они не натворят глупостей, что Маринетт не будет далеко отходить от Адриана, а Адриан в честь этого постепенно освоится с новыми способностями. Адриан пообещал стать Жрецом и взять беспокойный дух под свою опеку — и Анубис ему это позволил. — Ты же не хочешь в темноту! — нервно напомнил он, отточенным движением выкидывая перед собой крюк уаса, и Маринетт ухватилась за него как за соломинку. — Не хочу, — нервно хихикнула Маринетт, с помощью уаса вытягивая себя, как из болота, назад в пласт реальности. — Ещё… рановато. — Ну вот и не глупи тогда! — Не буду. Честно, — покаянно скривилась она и шаркнула ножкой. — Начинаю снова вести себя благовоспитанно и осмотрительно. — И не заканчивай! — Хорошо. Руки мелко потряхивало от перенапряжения и испуга. Адриан глубоко вдохнул, пытаясь успокоить заполошно колотящееся сердце, и устало облокотился на шест. Не шест. Уас. Блин. — П-пояснишь? — удивлённо проблеял Нино, как-то невнятно разводя руками, пытаясь, видимо, подобрать подходящие слова хотя бы жестами. И Адриан тихо завыл. — Интересно, — протянула Маринетт, подходя к Нино, а Нино во все глаза таращился на Адриана. — Нет, правда интересно. Он увидит меня в зеркале? Серьёзно, попроси посмотреть его в зеркало краем глаза. Вдруг прокатит? Свет в квартире снова казался слишком ярким — и глаза болели с новой силой. И какая-то новая мышца заставляла зрачок неприятно сужаться в тонкую полосу. И, что самое неприятное — снова слышался шёпот. Не голоса затерянных духов, нет. Далёкие воспоминания о давних смертях, которые шептали, напоминали, просили… Их было так много, что голоса сливались в монотонный гул… А Адриан не знал, как это прекратить — и тихонько ехал крышей. Поэтому предпочёл снять кольцо сразу же, как это стало возможным. — Бро, ты как? Нормально? — встревоженно подскочил Нино, когда Адриана неожиданно качнуло нахлынувшей дремотной слабостью. — Нет, — заторможено протянул он, с силой разлепляя веки. — Не нормально. Но Маринетт надеется, что буду. Нельзя её разочаровывать… Маринетт, раздражённая его словами и причинами, которые он для себя сформулировал, недовольно щёлкнула языком — но промолчала. Видимо, пока что её устраивали любые изменения в лучшую сторону под любыми, даже самыми паршивыми, предлогами…