Башня из слоновой кости

На шестнадцатилетие он обещал Тевкру нечто особенное. Что-то большое — размером с тело. Что-то красивое — фарфоровую кожу. Что-то живое — дрожащее и отчаянно борющееся за жизнь. Тевкр представлял не это. — Кто... — он отшатнулся назад. В детстве при виде неизвестного, страшного, Тевкр мог спрятаться за высокой фигурой брата. Тогда ее можно было назвать долговязой. Теперь, когда его плечи окрепли, и он стал на голову не только выше, но и сильнее, прятаться надо было от него, — кто это? — Не кто. Не балуй его, Тевкр. — Носком тяжелого ботинка Аякс пнул по подбородку парня, застывшего на полу в неестественной позе, будто брошенная после игры кукла. Удар не был сильным. Его голова лишь откинулась назад один раз, но упала обратно. Опять лицом вниз. — Работорговцы из Инадзумы всегда находят диковинки. Я хотел помыть его и связать красивой ленточкой, чтобы к утру он смирно сидел среди твоих подарков. Почему ты шляешься по дому ночью? Оно шевелилось. Серые тряпки, которыми было обмотано тело, не скрывали сиреневых синяков, украшавших одинаково и спину, и плечи, и бедра. Бледная кожа поверх костей казалась простой оболочкой, которая может вот-вот порваться. А из тела ни струи крови не вытечет. — Он хорошо сохранился. — Аякс схватил его за небрежно остриженные темные волосы и потянул голову вверх. И Тверк увидел его лицо. — Нравится? Слишком осознанные глаза для онемевшего тела. Слишком волевые для битого. — В документах есть все данные. Рост, вес... Не распакован. Ты же хотел такого? Аякс говорил так, будто вытряхнул его из подарочной коробки. Мог назвать его заводские характеристики, состав и производителей. Все было готово к использованию. Кроме бешено вращавшихся глаз, будто выведенных из строя. Остановившихся на Тевкре. Ни у одного животного не будет когтей острее, чем этот взгляд. — Зовут Скарамучча. Будешь менять имя? Лучше что-нибудь покороче. В попытке шипения тонкие губы Скарамуччи раскрылись. У него мог быть отрезан язык, как у тысяч других несчастных, попавших в плен на окраинах чужих для них регионов. Но язык был на месте. И крепко сжатые зубы, вобравшие в себя всю оставшуюся в Скарамучче силу. И клыки, которые были его единственным спасением, как у загнанного в угол хищника. — Нет... — Тевкр пятился, упираясь спиной в темное пространство коридора, — нет. Не надо, — едва различимо он лепетал что-то между мольбой и молитвой. — Он говорит, что не надо, — Аякс щурился от садистской радости, не замечая ярости, остатки которой мерцали в глазах Скарамуччи. Только так Тевкр различал его в темноте — по сверкающим глазам, с каждой секундой превращавшимся в стеклянные шарики. От сопротивления и ненависти его тело слабело. Только борьба за право оставаться человеком держала его в сознании. — Слушайся своего хозяина, Скарамучча. *** Бархатные обои, мраморные колонны, дорогие паркеты. Дырявые коробки, ремни для битья, ужин в собачьей миске. Она была привязана к основанию столба, и встать на четвереньки, чтобы не сдохнуть от голода, было единственным выходом. Поэтому Скарамучча выбирал голодные обмороки. Бред. Ни одна голодовка не позволила бы ему потерять сознание, когда любая минута опасно смертельна. Он выучился спать с открытыми глазами, чтобы каждая протянутая к нему рука боялась быть откусанной. Через редкий сон он слышал все шорохи. За месяцы, проведенные в трюме работорговцев, он научился отличать скребущихся около головы мышей от шагов под дверью. Корабль был пришвартован с прибытия в инадзумский порт и использовался как хранилище для людских тел. Их скидывали по ночам. Могли бросить связанную пятью веревками девку с заклеенным ртом и уйти сразу. Могли завести послушную и дрожащую малолетку тычками в спину и сковать лишь по рукам, зная, что на побег не решится. Могли закинуть побитого парня, забывшего, как стоять на ногах, поставить раком и драть тут же, на глазах десятков человек, громко проговаривая, что такого все равно выкупят лишь чернорабочим на завод Фонтейна, поэтому он должен быть благодарен за возможность стать дыркой для слива. Уводили и по одному, и парами. Перешедшие порог трюма не возвращались. И забившихся в угол, и связанных в остатках одежды, и тех, кому веревки терли обнаженную кожу, объединяло одно. Они не задерживались надолго. Корабль был сортировочным складом. Любой товар однажды пойдет в расход. Или в утиль. Да, никто не задерживался надолго. Кроме Скарамуччи. Он был скитальцем, выловленным на улицах Сумеру. Его сон проходил под крышами заброшенных домов, где он щурился от солнца. Временем жизни для него была ночь. Его судьба сложнее сводки о бродяжничестве, указанной в документах. Он больше, чем параметры тела, выявленные унизительными замерами. Он никому не скажет своего имени, а идиоты, использующие людей как валюту, не догадаются, что Скарамучча — это маска итальянской комедии. Ежедневные харчки и побои заботливо предупреждали, что о нем не забыли, как бы глубоко сменяющимися потоками людей его не уносило в тьму трюма. Грубые голоса унижениями пытались добиться от него послушания, и за каждое дерзкое слово он был обречен на пинки и удары. На третий месяц до него дошло, что это лучше, чем быть изнасилованным или лишиться пальцев. Он находился на грани голодной смерти, когда ему в рот пихали вилку с насаженными на нее хрящами. После отказа хлебать воду из миски он сжимал губы, смыкая рот, пока в наказание надзиратели мочились ему на лицо под громкий смех. Его били в ответ на дерзость. В ответ на молчание. Пинали, пока он притворялся спящим. Ни один порог многочисленных баров Сумеру не встречал столько грязных ботинок, сколько вытерпел живот Скарамуччи. В последний месяц, не выпуская из трюма, его начали отмывать. Стены из досок плесневели из-за влажности и постоянно разлитой воды, но укусы вшей на его голове стали фантомными, остались галлюцинациями на память. Его избавили от запаха отходов, который источали тела, разбросанные вокруг. Гнилью теперь воняли только его лохмотья и то, что осталось вместо мозгов в его черепной коробке. От каждого прикосновения он дергался по инерции и не переставал биться, похожий на человека в предсмертных конвульсиях, когда связанного, как готовую к забиву свинью, его на руках выносили с судна. В бреду лихорадки он постоянно терял сознание, пока его несли до корабля Снежной, укладывали на койку, включали и выключали свет, шептались и топтались. Приказы немедленно освободить его от веревок сливались с образами температурных снов. — Вы испортите ему кожу. Пугающий спокойствием голос. — Какого черта он весь в синяках? Этот же человек позже пнул его по подбородку. Этот же человек тащил его за шкирку по коридорам огромного дома и тряс им, как погремушкой, перед перепуганным подростком. Тевкр. За месяцы, проведенные в плену, угроза продажи превратилась для него в байку. Он не забыл, что его ждет такая же судьба, как парней и девчонок, уведенных на его глазах. Не принял это. И не примет, даже если его свяжут снова и оставят спать на циновке в темной холодной комнате. Пугающий спокойствием голос заверил, что это всего на одну ночь.