Башня из слоновой кости

Раз. Раз. Раз. Ненавидимый непроизвольный ритм, отбиваемый по бумаге ручкой. Металлические перья — заслуга технического прогресса. Во время последней экспедиции Тевкр узнал, что в Мондштадте ради писем и приказных документов выщипывают гусей. Варвары. Целый город хуже деревушки Снежной. Он не торопится опускать ручку в чернила. Только создаст себе больше проблем. Оставит на строчках кляксы и испачкает руки. Тевкр всегда небрежен, когда не высыпается. Всю ночь смотрел в потолок. Тишина, накрывшая куполом: не слышал ни своего дыхания, ни биения сердца. Будто лишился половины внутренностей. Опустел под кожей. Составить письма с благодарностью за подарки. Формальные — не членам семьи, а для дальних родственников притвориться искренним. Но ни одно нельзя писать дрожащей рукой. Тевкр посмотрел в угол. Это в детстве яркие коробки скапливались на утро дня рождения в его спальне. Конечно, Аякс пошутил. Пошутил. Не будет кучи подарков, куда он положит и свой. Будут многочисленные, но спокойные поздравления. Большинство — почтой. Тевкр давно не хочет никого видеть и каждый год разрезает торт только в кругу самых близких. Тех, кто близкими считается. Семейный круг из трех поколений все равно недостаточно тесен. Служба накладывает обязательства. После того, как фамилия его семьи вросла в чиновничий аппарат, все вокруг пропиталось представительностью и сдержанной роскошью. Как и подобает людям больших свершений, детям, взращенным руками Царицы, ее верным слугам. Жизнь была такой не всегда — тем более не была такой в приморской деревне. Тевкр скучает по ней. По более бедным, но беззаботным дням. Может, тогда он был просто младше. В Снежной светлеет поздно. В детстве по утрам братья рассказывали ему, как он до смерти пугал их разговорами во сне. В те дни им вчетвером приходилось ютиться в одной спальне. Теперь крыла, выделенного Тевкру в особняке, достаточно, чтобы бродить по комнатам весь день и никому не попадаться на глаза. Это был просто сон. Один из кошмаров, от которых Тевкр несколько лет не может избавиться. — Доброе утро, молодой господин. От дернувшейся руки чернильница полетела со стола быстрее, чем Тевкр обернулся к двери. Инесса — одна из множества горничных в доме. Только она может заходить к Тевкру, если он слишком долго не выходит из комнаты. Это не та привилегия, которая делает ее жизнь легче. — Доброе утро, Инси. Прислуга в Снежной одевается скромней, чем в Мондштадте. Он видел горничных, шептавшихся на углу одной винокурни. Инесса не продержалась бы в их доме так долго, если бы у нее было время на сплетни. — У меня все в порядке, — тараторит он, пресекая вопросы. Инесса — единственная чертова живая душа в особняке, при которой Тевкр не боится открывать рот. И даже так не поднимает глаз с пола. — И я сам уберу, — он говорит про разлившиеся по паркету чернила. — В этом нет нужды. И стоит на месте. Она не должна позволять ему выполнять ее работу, но не должна запрещать делать то, что он хочет. Идеальная осанка, при которой даже живот не движется от дыхания, превращает Инессу в куклу, запутавшуюся в приказах. — Постойте, — она протягивает руку, чтобы остановить Тевкра на выходе из комнаты. — Молодой господин. Она выше его на полголовы и старше на пару лет, но это не ключ проблем. Растерянность в словах и движениях Инессы возникает от попыток Тевкра подружиться с ней. На ласковое «Инси» она никогда не назовет его по имени в ответ. Даже если в комнате нет кроме них никого. Только встретившись с ней в упор взглядом он замечает. — Что с твоим фартуком? Он говорит про оторванный рукав, сползший с плеча. В скромном списке поблажек, позволенных прислуге, нет пункта про униформу. — Я немедленно переоденусь. — Она пытается выйти из комнаты, вслепую нажимая на дверную ручку. Только Тевкр надавливает на ее ладонь, чтобы дверь открылась, и Инесса исчезает, сбегая таким быстрым и запуганным шагом, что Тевкр ни за что не свете не кинется ей вслед. В самые несчастливые дни ему удается попасть на утренний пересчет горничных. Выстроенные вдоль стен зала, они не имеют права смотреть друг на друга и обязаны опустить головы в пол. Так удобнее пересчитывать кружевные чепцы. И это учит прислугу покорности. Это слова не Тевкра. Он уверен, что девушек, скованных фартуками и нечеловеческим сводом обязанностей, бродит по дому не меньше дюжины. Не все из них были куплены. Некоторые сами пришли из-за денег. Вроде Инессы. От денег одни проблемы. От возможности купить все, что хочешь. Кого хочешь. Высунув голову из комнаты, он провожал Инессу взглядом, пока она не забежала за угол. Тогда же возникшие в конце коридора фигуры, сцепившиеся в странной схватке, доказали ему, что это был вовсе не сон.

***

Как мешок с костями. Такой же грохот. Аякс швырнул его снова. Как прошлой ночью. Закрыл за собой дверь. — Сволочь. Это хрип с пола. И облаченное в странный наряд тело поднимает на Тевкра голову. Голову в кружевном чепце. Глубокий фиолетовый фингал вокруг глаза — украшение Скарамуччи. Компенсирует недостающие синяки, скрытые длинным черным платьем. Белым воротничком. Фартуком таким же, как у Инессы. Аякс приволок в его комнату Скарамуччу, выряженного в платье горничной. Не забыл даже выглаженные манжеты. — Неужели? — У него такие страшные глаза, когда он притворяется. У Аякса. Притворяется удивленным, осматривая комнату, разыгрывая одну из дурацких сцен, будто он дед мороз или пасхальный кролик. — Неужели я первый с подарком? Фраза из детства с запахом ледяной воды из проруби, когда Аякс и правда был первым, потому что рыбачил на заре. Тевкра делали счастливым простые гигантские рыбы. Даже когда они оставались живыми и дергались на столе, будто их выпученные глаза осознавали занесенный разделочный нож. Но Тевкр вырос. Он больше не хочет в подарок дрожащее, пока живое тело. Он не видит, куда Аякс пинает Скарамуччу, но тот хватается за живот. Будто согнувшись он сожмется настолько, что поместится в подарочный пакет. — Прекрати, Аякс! — выдавливает Тевкр, запинаясь. Потому что каждое слово может стать последним. Он давно не говорил с братом в тоне, хоть чуть-чуть держащим их на равных. Дерзость прячет для критических ситуаций. Только тогда он будет звучать весомо. — Хватит бить его. Попытки сопротивляться брату — тому, что он говорит, делает, думает, — всегда кончались плохо. Но он даже не смотрит на Тевкра сейчас. Его взгляд прикован к спине Скарамуччи, разгибающейся будто насильно, будто так не задумано богом. Будто бы это противоречащее природе выражение его воли. Аякс вытаскивает его за шкирку, помогая подняться на ноги. Так Тевкр видит его полностью. Видит, что ему не мерещится доходящее до лодыжек темное платье горничных. Фартук с ненавязчивым кружевом. На груди застыли багровые пятна, подходящие свежему шраму на щеке брата. Нет. Никто не способен ранить Аякса. Никогда никому не хватало сил. Смелости. Разрешения сделать это. — Тогда можешь попробовать сам. Странная эмоция на лице Скарамуччи, и Тевкр зажмуривается. По привычке. Слышит странный звук. Все это странно, но он догадывается, в чем дело. А когда открывает глаза, Скарамучча снова стоит перед ним на коленях. Скарамучча. Очень длинное имя. Тевкр запомнил его с первого раза. — Волнуешься? — голос брата раздается сверху. Не рядом с прижатым к полу Скарамуччей. Не около прибитого к нему Тевкра. Взгляд Скарамуччи роднит его с плесенью. Скарамучча — смешное имя. — Вспоминай методичку. Аякс бегло осматривает книжную полку. Просто играется. — Шучу, Тевкр, — говорит он. Успокаивающе. — Я знаю, что ты справишься на отлично. Не ожидаю меньшего от самого юного стажера исследовательского центра нашего старого друга Дотторе. Самого юного! Слышишь? — Последние слова летят с особым весельем в скривившееся лицо Скарамуччи. Тот и слышать ничего не хочет. Тевкр опускается на стул позади себя. Он может немного выдохнуть. Если сейчас с ним и правда говорит не Аякс. Тарталья. Только Тарталья может обозвать Дотторе «их старым другом», хотя это даже для лжи звучит недостаточно убедительно. — Не знаешь, с чего начать? Исследовательский центр Дотторе, «старого друга». Родственников Фатуи редко где встречают с улыбками, несмотря на то, какую услугу Родине оказывают целые семьи, отказавшиеся от свободы и возможности распоряжаться своей жизнью. Из гимназии Тевкра рано перевели на домашнее обучение, но ему никогда не нужны были дополнительные объяснения или учителя. Общаться с одноклассниками тоже бессмысленно — с братом-Предвестником тебя с пеленок одаривают необходимыми связями, которые сделают твою жизнь чуточку легче. Выкупив тебя целиком взамен. Его стажерство под наставничеством Дотторе было одним из немногих вариантов будущего, но в большей степени — вопросом времени. И по словам Дотторе, скупого на похвалу, Тевкр справляется идеально. — Скарамучча, — зовет он, запнувшись на последнем слоге. — Тебя так зовут, верно? Скарамучча, обращенный телом к Тарталье, выворачивает к Тевкру голову. Он молчит. И провожает взглядом папку, которую над ним Тарталья передает брату. Те самые документы, кажется. Нахмуренные брови Тевкра подтверждают: да, те самые. Телесные модификации — основная специализация их научной деятельности. Но не единственная. Человеческий мозг можно раскроить не только скальпелем, и не один раз Тевкр убеждался в этом лично. Последние месяцы он проводил в разъяснительных беседах с пленными, устраивая, следуя инструкции, настоящую головомойку. Ежедневно внушая, что они больше не люди, и пытаясь размять их до состояния глины, из которой можно вылепить самое сильное оружие. Потому что лучшая мотивация — преданность, — не теряется никогда. Как у собак. Это основной тезис, от которого отталкиваются работники. Тевкр — тоже. Но ему доводилось работать только с уже сломленными рабами, которых не нужно связывать, уберегая от побега. Тевкр воплощал перед ними добродетель, утверждающую, что самое страшное позади, и они справились с испытанием в становлении достойными. Питомцами? Ресурсами? Марионетками? Остальную (большую) часть времени он занимался теорией. Сравнительным анализом воспитательных методов. Изучением разницы в менталитете регионов, статистическим выявлением большей склонности к подчинению. Его недавняя экспедиция в Мондштадт была исключительно рабочей. Тевкр никогда не работал «с нуля». Пусть и знает, как это делается. В теории. Кажется, он однажды обмолвился, что взялся бы за задание посложнее. Но говорил это только ведомый желанием справляться с любой работой идеально и смирившийся с заранее известным будущим, в котором ему придется стать тренером. Так их называют. Просто продвинуться по карьерной лестнице. Школу он закончил в этом году, сдав экзамены предварительно (пусть это было не совсем законно; иногда ради демонстрации знаний нужно хорошо заплатить). Воспитание раба с нуля положит конец стажировке Тевкра и официально зачислит его в ряды почетных работников человеконенавистнического исследовательского центра. Но это не тот подарок, который он хотел на день рождения. — Меня зовут Тевкр, и я не желаю тебе зла. — Его взгляд слетает то к потолку, то вниз, к коленям Скарамуччи. Его учили уловке: смотреть в переносицу, если не выдерживаешь взгляд тет-а-тет. Тевкр делает так постоянно, но сама мысль о том, чтобы поднять на Скарамуччу голову, останавливает его сердце. — Я... Сейчас тебе нужно меня выслушать, — говорит он. — Внимательно. Рука Тартальи болтается где-то на затылке Скарамуччи. Или на петле фартука, за которую достаточно потянуть для легкого удушения. Он разжимает ладонь. Все равно лишь его присутствия достаточно, чтобы Скарамучча остался сидеть на месте. Вроде бы. — Сумеру, откуда ты прибыл... — передышка на документы. Пока Тевкр смотрит на них, выглядит важным, даже если по ухмылке Скарамуччи догадывается, что написанное либо неправда, либо правда наполовину, — отличается от региона, в котором ты находишься сейчас. Место твоего пребывания — Снежная. Он оборачивается на окно позади себя, но небо абсолютно чистое. Солнце — обманчиво яркое. Бурная метель, вьюга или ночной снегопад стали бы правильной демонстрацией. Но он не будет подтаскивать Скарамуччу к окну. Он боится на него смотреть. И за скованной позой видит готовые к драке руки. — Снежная — страна вечного снега. Даже ее граждане подвержены постоянной опасности, если у них нет хорошей упряжки. Снег хорошо заметает следы. Наш дом стоит на отшибе леса, через который невозможно пройти в одиночку. — Ком в горле мешает сказать хоть что-то. Тевкр молчит минуту. — У тебя, непривыкшего к местному климату, нет шанса выжить самостоятельно. И нет никакой возможности вернуться домой. Он обязан держать зрительный контакт с воспитуемым. Но если посмотрит Скарамучче в глаза, то не сможет говорить дальше. — Более того, закон Снежной действует только на граждан Снежной. У таких, как ты, — чувствует на себе взгляд. Оттуда, где у Скарамуччи глаза, в сторону Тевкра целится что-то острое, — нет здесь никаких прав. Жизнь прибывших сюда из других регионов почти не ценится. Что вполне очевидно, если «прибывших» затаскивают насильно в качестве рабов. И пинок от Тартальи. Вежливая просьба закрыть рот и дослушать. — Для таких, как ты, — ему удалось успокоиться, но теперь он вдыхает через рот слишком часто, будто пытается быстро пересказать выученное наизусть стихотворение, — не имеющих гражданства, защиты и покровителя, устроиться в Снежной невозможно. При побеге в лучшем случае тебя вернут, в худшем... — Худший додумает сам, — раздается голос Тартальи. До болезненного веселый. — В худшем — перепродажа... — Тевкр заканчивает совсем тихо, — ...с неизвестными последствиями. — Вряд ли Скарамучча его услышал. — Аякс, отпусти его. Пожалуйста. С порывом, подобным объятиям, Тарталья успел выдрать Скарамуччу за ухо. Страх мешает Тевкру подслушивать, но по шевелящимся ртам он видит их спор, может прочесть по губам ругательства, в ответ на которые Аякс улыбается, кивает головой и заносит руку. — Это плохо закончится, Тевкр, если ты не будешь ставить его на место, — поучительный тон. И насмешливый. Сегодня Аякс — главный оптимист, будто это у него день рождения. — Так пусть он и ставит, а не ты, ублюдок. На злом Скарамучче платье горничной выглядит хуже тюремной робы. Ему даже не нужны кандалы. Тевкр обязательно объяснит, для чего ему эта одежда. Тевкр обязательно расскажет, почему его больше не будут связывать. Расскажет, когда вспомнит сам. Поглощенный ненавистью Скарамучча, почти искусавший пальцы Аяксу, треплющему его за щеку, осознает происходящее больше Тевкра. Его глаза, сколько презрения в них ни читается, полны пугающим понимаем. Но он пытается вглядеться Тевкру в лицо, как обозвал его Аякс, «хозяину», чтобы доказать, что в его взгляде нет страха. И не будет покорности.