Башня из слоновой кости

— Куда пойдешь? Распутанные мокрые волосы снова обтер полотенцем. Это не вопрос, а указание, скрытое за вопросом. — В свою комнату. — Я прослежу. Господин Чайльд довел ее до дверей. Заглянул внутрь первым. Никого не было. — Спокойной ночи, Инесса.

***

Большинство ночей в этом доме она провела в одиночестве. Как сейчас, прижавшись к стене, накрывшись с головой шерстяным пледом, который приходится доставать из шкафа в особо холодные дни. Как в этот. Ручная работа — подарок госпожи Антонины на один из тех праздников, в которые не принято поощрять дарами прислугу. Благородного белого цвета, который не подходит ни рукам, в юном возрасте грубеющим от работы, ни старому шкафу, в котором никогда не было много вещей. Все, что есть – потрепано и чуждо роскоши. Шесть лет — не так много в расчете на жизнь. Но ей и самой не так много, чтобы не считать года. За шесть лет можно выучить имя слуги, за шесть лет можно вписать дежурный кивок головой в рутину. С Инессой всегда здороваются. Младшие господина Чайльда не забывают про Инессу, как дети не забывают прикормить и погладить большую сторожевую собаку. Но не им управиться с ее воспитанием. В нужный час совсем другая рука — не со сладостями, не с лаской — застегнет поводок и выведет в лес. Обычно здесь тихо. Шумно, грязно — все еще тихо. Редкие искры ни на что не влияют, не приводят к пожару. Обычно здесь скучно и думать не о чем. В голову всякое лезет само, без разрешения, чтобы во время чистки овощей на кухне не хотелось поднести нож к сердцу. Девочки-горничные любят сочинять истории и мечтать, потому что это — самое легкое и доступное, не требует работать сверх сил, выслуживая награду в виде пары часов отдыха в зале. Под пристальным наблюдением. Толкнешь одну в плечо — не ответит. Не потому что разводы от тряпки на полу интереснее минуты безделья. Просто слишком глубоко в своих мыслях. Простой способ сберечь рассудок. У Инессы закрыть глаза и мечтать не получается. Простой крик отвлекает. Здесь странный звук — повернуть к нему голову, чтоб убедиться, что ничего страшного не произошло. Пока что. Пока что все дышат. Быть начеку — самое простое, что можно сделать, чтобы сберечь свою жизнь. И жизни других, если хочется, но это уже излишества. Один раз, в детстве, у нее не получилось. Не получается и сейчас. Скарамучча сказал, что господин Леонид убил бы Сераджа и Майю в любом случае. Еще сказал, что если бы не Инесса, то Сонию застрелили бы в ту же ночь. Все это складно. Но не во все верится. Поместье Предвестника полно трагедий. Где-то — никем незамеченных, где-то — настолько громких, что машина каждый раз разворачивается, насильно утягивая за собой шестеренки в другом направлении. Дом всегда возвращается в строй. Война не только снаружи. У нее не получается думать о лучшей жизни. О том, что все могло бы быть по-другому. По-другому уже не будет: есть только сейчас. Каким бы страшным сейчас ни было, перепачканным в золе и затвердевшей крови. Все могло бы быть по-другому. Намного хуже. Инесса – одна из немногих, кто пришел в дом Предвестника «по собственной воле». Все, что могло быть по-другому, — все, что было снаружи холодных стен, детей с пустыми лицами и избитых рабов, — было куда страшней. Но это не значит, что ее судьбу можно за что-то благодарить. Вечером господин Чайльд заставил ее принять ванну вместе. Но ничего, что всегда происходит между господином и служанкой, запертыми в одной комнате, не произошло. Осознание приходит только сейчас, заставляя почувствовать ледяной ком страха в пустом желудке. Для его странной прихоти пришлось пропустить ужин, половину вечерних обязанностей. Свернуть с пути к комнате, в которой она ночевала последние дни, и вернуться в свою. Лечь в свою кровать. Дверь не закрывалась. Возможно, господин Чайльд все еще стоит рядом, стараясь угадать по ее дыханию, что она, обманывая его, не спит. За шесть лет он стал обращать на нее внимания куда меньше. Выпустил из-под надзора. В этом, может быть, тоже была часть ее везения: семнадцатилетний Чайльд был жестоким, но неумело и выборочно. Реже физически. Больше напоминал человека. Ей пришлось стать свидетелем становления каждого из жильцов. Наблюдение за увядающим деревом, под которым никто не убирает гниющие яблоки. Дом Предвестника становился богаче, слова, обращенные к прислуге — грубее. Зато рабов не становилось больше: их ряды редели и пополнялись с одинаковой скоростью. Так сохранилось и до сих пор. Сразу стало ясно, что нельзя ни к кому привязываться. Даже к мальчику, которого приходится звать «господином», который до последнего пытается быть дружелюбным, даже если спустя столько лет уже не улыбается, а выдавливает улыбку. Дружба, о которой умолял Тевкр, сделала бы ее жизнь легче. Но дружбы не случилось. Это был выбор Инессы. Не потому, что кто-то плохой, слишком опасный, не годящийся на роль друга. В этом нет смысла. Она здесь не за этим. А за чем — едва понимает сама. Чтобы не голодать и не замерзнуть на улице. Чтобы страдать меньше, чем другие. Согласиться остаться здесь было ее выбором. Другой путь был. Даже несколько. Каждый — в тысячу раз хуже. Другие фантазируют о простом счастье. Что составило бы ее счастье — Инесса не знает сама. Нет призраков прошлого, к которым хотелось бы вернуться, а магии не существует, мертвые не воскресают. А если искать счастье в настоящем... Она ворочается, не вынимая головы из-под пледа. Сон не идет. Не потому ли, что спит одна? Могут ли другие тонуть из-за того, что кто-то барахтается слишком сильно? Нет. Скарамучча, бесконечно вертясь, словно брошенный на угли, до сих пор не сделал никому плохого. Если все еще впереди, то все равно ясна лишь одна вещь — другого бы не щадили за сопротивление. В его согласии следовать паре правил нет искренности. Каждый понимает это. Он не говорил, что в других странах нет рабства. Говорил, что оно не такое: постыдное для каждого и хорошо спрятанное. В Снежной раб — дополнительная конечность. Как раз на тот случай, когда потребуется что-то от себя отсечь. Прожив столько лет в одном доме, Инесса не видела людей из других регионов. Видела натланских дикарей. Видела послушный материал из Сумеру. Видела маленький Мондштадт, собранный из узнавших друг друга рабынь, каждый день горевавших о своей судьбе. Их пришлось разогнать, продав всех, кроме одной. А та в одиночку оказалась бесполезной — отправилась задешево на аукцион. Вся Снежная — богатая Снежная, Снежная особняков, храмов и высоких титулов — так живет. Остальная Снежная — Снежная, откуда пришла Инесса — живет… Так же. Не имея рабов, но зная о рабстве. Зная, что лучше быть нищим гражданином, чем захваченным в плен принцем другой страны. За ледяным горизонтом, отделяющим Снежную от Тейвата — варвары, которые никогда не достигнут такой же военной мощи. Которым всегда будет хуже. Средняя полоса, а вся небогатая, лишь в половину способная, во всем одинаковая — поэтому равная. Здесь — шанс упереться рукой в небо. Шанс для совсем небольшого количества. Но нужно всегда стремиться к вершинам. Неважно, какими средствами. Ведь сам господин Чайльд раньше не был частью этого неба. Того, которого хочет коснуться каждый. А теперь нужно задрать голову, чтобы на него посмотреть. И не потому, что он вырос. Может, вовсе при первой встрече их разницей была пара сантиметров. В пользу Инессы. Кто-то открыл дверь. Не стучал. Она не успевает вылезти из-под одеяла — грубые руки вытаскивают ее сами. Еще пара минут удручающих мыслей — она бы уснула, поэтому щурится, едва понимая, зачем перед ней снова возникать лицу господина Чайльда. В темной комнате ничего не видно: ни первой эмоции, ни оттенков, которые она привыкла высматривать. Единственное крупное, что осталось в ее шкафу — толстая шуба. Та, в которой пришлось вылезти ночью на улицу, когда Сония еще была рядом. Ее господин Чайльд кидает на кровать, на колени Инессе, которой только что удалось проснуться. — Одевайся. Побыстрее. Нет времени на «зачем?» — он не ответит. Вопрос не успевает мелькнуть в голове, хотя что-то тихо жужжит под ухом. Нужно понять, что происходит, ничего не спрашивая. Но за время, в которое она продевает руки в тяжелые рукава, не получается это сделать. Она запахивает шубу поверх тонкой ночнушки. Мех не греет. — Обувайся и идем. В громоздких валенках на голые ноги она не может выглядеть менее, чем нелепо. Но никто не рассмеется. Никто не покрутит у виска пальцем. Совсем не до этого. Следовать за господином Чайльдом по темным коридорам, не успевая за его шагом, — это невесело. Картины за длинными окнами слишком быстрые, но сегодня хотя бы видны. А Луна перед глазами двоится, бежит вперед, обгоняя Инессу. Не успевая догнать Аякса. — Господин Чайльд? Не ответил. А попытка была самой отчаянной. За ним приходится сбегать вниз по лестнице. Входную дверь Инесса видит отчетливо. У порога его первая остановка и оглядка назад. Хочет убедиться, что не потерян из виду, вот и все. Никого не ждет. Она переходит на каторжный шаг, когда он пропадает снаружи, оставляя Инессу наедине с огромной, совершенно пустой прихожей. В темноте ничего не видно. Были бы люди — и тех бы не стало. Хотел оставить ее брошенной в комнате — нашел бы способ и днем, и при сотне свидетелей, приказав каждому отвернуться. Голова сама поворачивается назад. Наверх. Туда, где ее вытащили из спальни; туда, где покоятся спальни все прочие. В каждой по человеку. По человеку, который не потащит ее ночью на улицу, бросив наедине с домом и непроговоренным, простым: «я знаю, что ты пойдешь». Можно сделать шаг к лестнице. Можно подняться, запереться в комнате — неважно, в какой. Можно не идти туда, где не может быть ничего, кроме тяжелого снега. По таким ночам — смертоносного. Можно не думать, зачем господин Чайльд ведет ее в зарождающуюся метель. Инесса шагает вперед по инерции. Господин Чайльд не ушел. Стоит снаружи, придерживая перед ней дверь, не обращая внимания на снег, опутывающий его обнаженную шею. Вместо шарфа. Что-то стоит впереди. Она переступает порог дома, стараясь прижать к леденеющим ушам волосы. Под капюшоном холодно. Но почему-то ноги, едва прикрытые шубой, не чувствуют ветра. Господин Чайльд не говорит, куда нужно идти, и не ведет — следует за Инессой. Впереди лишь один ориентир. Большой экипаж с распахнутой дверью. В упряжке две сильные лошади. Снаружи мерзнет ямщик. — Метель идет на убыль. Он не меняется в голосе. Лишенный сомнений, слишком громкий для самого шумного места. Под ним стихает воющий ветер. Каждый, кто плачет перед Аяксом, должен вовремя вытереть слезы. Инесса разворачивается, крепко держа капюшон. Для того, чтобы не слетел. Для того, чтобы он, способный скрыть голову, словно мешок, стал ее маской перед господином Чайльдом. Но он ничего не говорит, обходя экипаж. Сзади, на плотной перекладине между колес, покрывается снегом громоздкий дорожный сундук. Господин Чайльд демонстративно распахивает его, показывая Инессе. Сундук доверху набит Морой. Он закрывает его слишком долго. За секунду, в которую в голове проносится слишком много мыслей. Тело не откликается на приказы мозга, возвращаясь к двери экипажа вслед за Чайльдом, протягивающим рукой без перчатки несколько плотных бумаг. — Это рекомендательное письмо с печатью Предвестника. С ним ты легко найдешь работу в городе. Холод, теребящий листы, мешает вчитываться. Но она видит печать. Видит то, что называют «характеристикой»: не списком рабских отличий, а поручением за работника. Нет смысла ничего говорить. Он должен был предвидеть каждый вопрос, который появится у нее в ответ на выходку, похожую на розыгрыш, злую штуку. Но Чайльд считает, что каждый ответ уже дан. Не торопится. Всматривается, насколько крепко пальцы Инессы сжимают врученную бумагу. — У тебя есть право отказаться от этого. У тебя есть право отказаться от свободы. — Ты можешь вернуться в дом, раздеться и лечь спать. Куда хочешь. Лошади в покладистой тишине. Мерзнут. Ямщик вжимает голову в плечи, пытаясь защитить шею. — Это не тот выбор, которому я буду рад. Но на это тебе будет все равно. — В доме останутся люди, жизнь которых станет невыносимой. А если искать счастье в настоящем, то его не может быть в мелкой поблажке, на которую все закрывают глаза. Где оно может быть? Об этом расскажут люди, которые о нем мечтают. Те, кому «господин» Чайльд тысячу раз выдавал вольную грамоту. В самом глубоком сне. В полуденном трансе, в разгар работы, от которой валишься с ног. У Инессы была пара простых желаний. Есть и сейчас — их исполнения не добиться ничем. — Почему ты не сделал этого раньше? До того, как он успевает ответить, она разворачивается, быстро перешагивает ступенчатую подножку. В глубине экипажа ее не видно. Значит, смотрит в совсем другое окно. Аякс закидывает подножку внутрь и уверенно захлопывает дверь. Знак ямщику заставляет коней тронуться. Он смотрел вдаль, пока не опустела дорога. Больше греться об холод незачем.

***

Они, как и все остальные, ничего не знают. Каждый новый вопрос встречен выкатившимися наружу глазами, тупым «не заметил», еще хуже — «не заметила». Кретины с ватой, заполнившей мозг. Торчит из ушей. Осталось резко дернуть, чтобы вытянуть тряпичные внутренности. Сто кукол. Все, как одна, немые и бестолковые. Бесполезные. Готовые закрыть глаза на все, что происходит в доме. Первые часы — не шторм, но уже не штиль. Верный признак грядущего ужаса. Первая попытка зайти за стену, вглядеться в тайник, который должен быть неизменно, который способен спрятать девичье тело. И держать его под замком долго. А потом обязательно вернуть. Неважно, как: выкинуть, выплюнуть. Главное, что Скарамучче в руки. Туда, где всегда безопасно. Если сравнивать с остальным. Он бродил по дому ночью. Все комнаты, в которые он мог зайти, были пустыми. Лицемерие — это встречать утро с ровным лицом. Но все спохватились лишь после того, как он лично допросил каждого. Всех, кто мог знать имя Инессы, а не только его извращенную форму, выраженную в «сделай это», «то». Стало быстро понятно, что каждый вопрос бесполезен. Врать не умеют, а удивляются одинаково. Либо одинаково бледно до смерти, либо одинаково равнодушно. Первое — нелепо, второе — противно. Нечего пугаться, если так долго не замечал очевидное. Несколько часов — это долго. Недолго для того, кто дому не нужен, вроде молодых господ, тратящих еду и чужие силы на бестолковые приказы. Долго для того, на ком весь дом держится. Инессы нигде нет. И никого из тех, из кого можно выбить ответ, тоже. Скарамучча не нашел в доме ни Тевкра, заглянув в его спальню несколько раз, ни тех, кто Тевкра старше, но смышленей. Кто-то смотрел на него презрительно, молчанием приказывая не задавать глупые вопросы. Но это означало одно: не знают. Или знают, но все равно. Нет смысла церемониться с теми, с кем он раньше не говорил. В доме должен быть хотя бы один человек, который знает правду. Единственный, кто может знать. Единственный, для кого чужие жизни напоминают скорлупу от орехов — на выброс. Без раздумий и сожалений. Любая мысль была бы легче, если бы не слезы и невысказанная истерика Инессы накануне, когда одна из служанок пропала из дома. Скарамучча не знал бы, что так возможно. Что пропажа — ужасный знак. След из звезд, пророчащий самую плохую судьбу. Потому что неясную: дымка вместо дороги. Не знать, куда, что. Что случилось. Когда погасло. В чьих руках. Это не паранойя. Это скрежет капкана, захлопнувшегося в другой комнате. Скарамучча отлично слышал. Утренний пересчет горничных. Цифра, как каждый день, меньше. Очередной болван сказал, что ничего не знает. Деревянный стержень метелки в руках Скарамуччи треснул напополам. — Я убью тебя, если это сделал ты. Это правда на каждом слове. В каждом жесте: кулак готовый, но пока опущенный. Аякс должен сказать хоть что-то. Аякс без зубов будет бесполезен. Но улыбаться он может и без них. Тогда пусть улыбается ртом, залитым кровью. Но пока Аякс лишь закидывает ногу на ногу, не вставая из кресла. Не улыбается, а склоняет голову вбок. Так мечтательно и непринужденно, словно пересчитывает облака. — Сделал что? Вопроса глупее не могло быть. Вопроса, сдающего его беззаботность с потрохами. Аякс знает, что сделал, иначе не всматривался бы в лицо Скарамуччи. Напуганное? Бешено злое? Аяксу лишь любопытно. Других эмоций у него нет. — Ты сам... — Финансовые дела поместья не должны касаться горничных, чья работа — вовремя отмывать пол. Финансовые дела. Звон монет, вспыхнувший в голове, похож на треск стекла. Как когда бьешь в него кулаком. Собирая кожей каждый осколок. — Что ты... Он перебивает Скарамуччу, резко поднимаясь с кресла, подходя вплотную, нависая, как падальщик. Но он не испугает ни ростом, ни ядом, с которым выплевывается каждое слово. — Это мой дом. Я сам решаю, что можно продать, а что можно отдать бесплатно. Сам решает, что можно продать. — Аукционы приносят деньги только в удачный день. А день назначается гильдией. С другой стороны, у частных владельцев конкретные требования, они не хотят переплачивать за излишества. Он затыкается, когда Скарамучча ногтями впивается ему в лицо, залезая пальцами в глаза. Готов разодрать, пустить мерзкую жидкость прочь из глазниц. Но удар коленом ниже живота, над пахом, сильнее: заставляет согнуться от боли. Рука успевает лишь расцарапать щеки. Что-то мокрое под пальцами. Кровь. — Представь себе худший вариант. — Шипение прижимает к стене, хватка удерживает запястье и толстый гипс вместе. Скарамучча успевает вонзить зубы в плечо, прокусывая кожу сквозь одежду, но Аякс слишком озабочен злорадным гневом, чтобы заметить любое ранение. — Проституцию. Инкубатор. Грязное наложничество. На что хватит твоей фантазии? Удар головой попадает ровно в челюсть, откидывая голову Аякса назад и пуская первую струю крови из уголка рта. Он приоткрывает губы для вдоха, позволяя вязкой жидкости капнуть вниз. Пачкая одежду обоих. Рост позволяет ему ударить сильнее, попасть по ребрам. Хваткой — может, совсем не намеренно, — Аякс легко пережмет ему руку. Болевой шок вынуждает пропускать череду ударов. Каждый призван свалить с ног. Легко проиграть, вступая в бой покалеченным. Здесь Скарамучча никогда не был в драке на равных. Каждая — замешанная с унижением грязь. Иллюзорная возможность победы, которая разбивается ударом головы о стену. Ему кажется, что один глаз заплывает. Ему кажется, что его снова куда-то тащат. Как тащили в первый день, игнорируя попытки сопротивления. Аякс протаскивает его по коридору, подбивая ногой в ответ на каждое шевеление. Чтобы точно не встал. Чтобы, как труп, перестал двигаться. Но все равно дышал. Тело бьется о ступени лестницы, по которой его швыряют. Полуподвальный карцер. Глаз не различает фигуры, но видит очертания света. Видел. В подвале их нет. Полная темнота и холодный пол. Комната, у которой он не видит углов: их надо нащупать в темноте. — Думай над своим поведением, Скарамучча. Голос разносится эхом по каменному полуподвалу. Не нужно видеть источник. Аякс никуда не делся. Не денется. Останется навечно занесенным топором, рубящим без разбора. — Будь хорошим мальчиком, когда выйдешь отсюда. Где-то наверху хлопает дверь. Тяжелый звук грохочет в ушах. Больше Скарамучча ничего не слышит. Собственное дыхание оглушает. Ему нужна самая простая помощь. Самая простая перевязка на самую простую рану. На одну из десятка. Самый простой намек на звук, на присутствие человека. Неважно, какого. Живого и дышащего. Того, кому не возникнуть в четырех стенах карцера. Последние силы ушли на то, чтобы стянуть с себя одежду, испачканную кровью Аякса. На каменном полу негде спать. Тело хочет улечься на кусок ткани. Тело хочет укрыться. Всего два дня. Всего два дня в углу каменной комнаты на ледяном полу. Все равно, что глаза выколоты. Ни всполоха света. Сухое горло, готовое треснуть, как ветка дерева. Слюны почти не осталось. Нет сил держать голову. Прикована к полу, словно магнитом. Нет сил оставаться в сознании, и на сон сил нет: следующий будет последним. Дышать было бы просто. Но едва получается. Всего два дня. Ни лишнего шороха, ни одного голоса. Сгодился бы самый надоедливый, шумный. Скрипучий. Любой ненавистный. Любой, лишь бы прогнал силуэты в углах. Но моргнуть тоже достаточно. Моргать уже не хочется. Не хочется ничего, даже есть; Скарамучча не чувствует желудок. Того никогда и не было. В животе дыра. Хочется пить. Хочется закрыть глаза, но он щурится. Сверху бьет свет. Кто-то зашел в подвал. Огонек внутри лампы раскачивается, стараясь выхватить каждый шаг фигуры на лестнице. Нетороплива. Не медлит, но не спешит: помощь, требующая терпения. Скарамучча надеется, что помощь. Сюда некому больше спускаться. Не очередному мучителю. Скарамучча отмучился всем, чем мог. Но зрение рассредоточено. До последнего он не видит, кто подходит к нему, держа что-то в руке. Лишь бы не оружие. Лишь бы не жест, вроде приветственного кулака. Их Скарамучча не видел целых два дня. Как здорово. Как и света. Как не слышал людского голоса. Как и не мог подняться. Не мог даже ни о чем умолять. Фигура опускается перед ним на колени. Керосиновая лампа, с грохотом поднятая вверх, выхватывает из темноты лицо Тевкра, украшенное бордовым болезненным следом на щеке. Глаза наружу. Круглые, но не удивленные. Выпученные, но не от страха. Нет сил понимать, от чего. Он ставит лампу на пол, пока Скарамучча пытается что-то сказать. Охрипший голос. Ничего не выходит. — Пей. Тевкр не произносит больше ни слова, но Скарамучча не слышит в этом приказ. Слышит только собственные яростные глотки из глубокого стакана, который Тевкр придерживает, помогая Скарамучче опрокинуть воду внутрь. Отнимая стакан. Не всю сразу. Тихонько. Чтобы не подавиться. Света достаточно лишь для того, чтобы разглядеть Тевкра. Единственное, на что можно опереться. Тело не слушается, готовое рухнуть обратно на пол. Но Скарамучча может поднять голову. — Ты... — кашель уводит его от человеческой речи. Тевкр помогает ему сделать новый глоток. Отдышаться. Глубоко вдохнуть, чтобы проговорить слабым голосом снова: — Ты знаешь, что случилось с Инессой? Этот мальчик, вокруг которого она всегда вертится. Вертелась. Этот мальчик, который старается быть рядом с ней. Старался. Этот мальчик — единственный, кто не скажет, что ему ничего не известно. Если скажет — исход будет самым трагическим. Не глумливым. Тевкр смотрит на него теми же выпученными глазами. Тонкие губы не дрогнули. Он молчит недолгое время, но достаточное, чтобы довести до истерики. Хочется разбить кулаки в кровь. У него прозрачный голос. Без оттенка. Без любой из эмоций — такой же, каким говорила Инесса. — Не знаю. Это значит только одно. Мальчик не знает тоже. Не знает, как Скарамучча. Не как кто-то из рядов тех кретинов, которые не поплатились за любопытство. Слабое тело Скарамуччи падает Тевкру на плечо. Теперь будет легче. ㅤ

КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ