Башня из слоновой кости

Лучше бы не выключал. Лучше бы вода, перелившись за бортики ванны, залила пол до подобия мелкого озера. Прирасти к нему до лодыжек. Тела не видно под пеной. Видны колени длинных согнутых ног. Видна его голова, опущенная под воду до носа. Дурачится? Едва ожидаемо от господина Чайльда. Под водой, подрагивающей от его неосторожных движений, не видно рта. Но Инесса знает, что он улыбается. Мраморное лицо, навечно сохранившее лишь один скол. Но глаза — ясные и пустые — не оставили изъяна в виде тусклого блика. Два темных сапфира, отполированных до плоских камней. Потерявших любой блеск. Лишившихся возможности пропускать свет. Он вытягивает шею, заставляя вынырнуть мокрую голову. От тяжелой воды рыжие волосы едва темнеют. Не затушить. — Залезай. Проще сделать это под шум воды, способный заглушить шорох одежды. Но господин Чайльд выключил кран. Господин Чайльд уставился на нее. Ее рука, потянувшая за бант фартука, дернулась, как дверная ручка. От движений, нарочито замедленных, он не отворачивается ни на секунду. Господину Чайльду не хватает терпения на самые бытовые вещи, но не сегодня: рукам Инессы, медленно скидывающим петлю фартука, он готов уделить все внимание. Не моргая. Не вспоминая, что вода в ванне медленно остывает. Не думая про время, готовый прождать хоть десять часов. Сам сказал это, когда ее пальцы не справились с пуговицей на затылке. — Ты можешь делать это быстрее. Может быть. А может пальцы, впившиеся в колготки, разорвут непрочную ткань от очередного давления. Прислуге положено выполнять приказы. Не раздумывая, зачем, не задаваясь вопросом о том, что будет при неповиновении. Тот, кто сверху — кто сильнее, умнее, тот, кто покровительствует живому, — всегда знает, как лучше. Дележка на подчиняющих и тех, кто подчиняется, строит фундамент общества. Нет смысла рушить его, нет логики его избегать. Не надо играть в другие игры. Структура домика для деревянных кукол проста и понятна. Другой судьбы у тебя нет. Вода принимает ее бесшумно, не давая господину Чайльду убедиться на слух, что Инесса села в ванную ровно перед ним. Болезненный взгляд отведен в сторону, уставший от постоянной борьбы. С чем-то легким, словно с насморком. Нужно обнять колени. В приказе слуге помыть господина нет ничего неправильного. В приказе забраться в одну ванну с господином нет ничего неправильного. Ни один приказ не может быть излишним или неверным, какие бы для него не требовались телодвижения и эмоции. От Инессы сейчас — самые простые. В воде она замирает, ожидая следующих слов. Но господин Чайльд, кошачьим движением руки играя с водой, тянет время. — Тебе известна история про Господина и его гладиаторшу? В воде не разогнуться, не откинуться на согретую кипятком поверхность ванны, расслабив плечи. Откровенно глупым будет подставлять под удар — обзор — свое тело. И даже при попытке представить, что ты где-то не здесь, — где-то в месте чрезвычайно хорошем, — реальность не станет ни легче перышка, ни приятнее сна. Господин Чайльд ее не трогает, но на нее смотрит, продолжая рассказ. — Ее немощную, дурную наружностью, забывающую человеческий язык, он вытащил из глубин черного рынка. Не отдал на растерзание мяснику, искавшему дешевый корм для животных. Каждое невесомое касание ей только мерещится: чужая рука даже не мелькает рядом с задором свести с ума, а прибрана на бортике ванны. У него есть право расслабиться здесь, закрыть глаза, вытянуть ноги. Ничем из этого господин Чайльд не пользуется. Наблюдает за концами черных волос, тонущих в прозрачной воде под остатками редкой пены. — Он воспитал ее с нуля. Привлек лучших врачей, даровал ей второе здоровье. Привел ее в порядок, сделав снова миловидной. Чистой. Покорной. Волевой и умной. Отогрел и откормил, как должен был сделать родитель. Вручил ей копье и отправил на гладиаторские бои. В тренировочных сражениях она не проиграла ни одной прочей рабыне, неважно, натренированной зверями или вооруженной до зубов. Настал час амфитеатра. Он уверен, что она слушает внимательно. Не ждет ответного взгляда. — Публика всегда была кровожадной. Приговор был очевиден. Инесса поворачивает голову совсем немного. Едва заметно. Волосы скрывают лицо, оставляя видимым всего лишь глаз. И тот не моргает. — Приговор ее сопернице, проткнутой копьем насквозь. Удар ровно в шею. Толпа ликовала, требуя для победительницы лучшей награды. А что может стать наградой для раба, с достоинством прошедшего гладиаторские бои? Каждый в Снежной знал ответ. Это было известно с детства. — Свобода. Ее Господин без колебаний подписал грамоту, возвращающую ей право на жизнь. Он был готов отпустить ее, следуя, может быть, непонятному мне зову сердца. — Чайльд смотрит в сторону. На минуту забывший про все, кроме своего рассказа. — Она разорвала грамоту и кинулась ему в объятия со слезами. Со словами, что не видит смысла в жизни без своего Господина и не хочет знать другой судьбы. Он вернул взгляд на Инессу с трудом. Пауза совсем короткая. Эти слова не могли быть последними; задумчиво поджатые губы сменяет оскал. — Через время он обменял ее в кабаке на какое-то колечко. Шум воды говорит о его движениях, пробудившихся от разморившей теплой воды. Он выпрямляется. — Ты же у нас совсем не такая. Верно? Ему не нужен ответ. — Двигайся ближе. Я помою тебе голову. Холодный шампунь легко пенится. Движения странно медленные, словно он боится запутать волосы.

***

Это было похоже на выстрелы. Это будет похоже на выстрелы дальше; череда патронов, летящих без цели: с хлопком — вот и главное в каждом. Все мимо, на пол. Выплюнул ствол или ладонь бросила в ноги горсть — без разницы и сейчас, не будет важно потом. Мусор, но ранящий. Хлам, отбирающий жизни, а потом заряди холостыми. На это и было похоже. Без разбора, вслепую, игрушечно. Или палить в голубей рогаткой. Или отмахиваться от них газетой. Отгонять то, что прилипло, прикрыть лицо теплым воротом и бежать сквозь. А представь обмундирование, например, из стали, из чего-нибудь, чему ничего не страшно. Ни стрельба, ни удары палками. Не всегда и оно спасет. Иногда ничего не поможет. К этому лучше быть готовым заранее, ни на что не надеяться. Особенно на то, что уже знаешь. А я ничему не верю. Аякс бьет рукой то ли в стену, то ли по воздуху. Главное, что отводит ее специально, стараясь никого не задеть. Он не умеет беречь силу и никого не учил этому; не поощряет то, что зовет робостью, то есть разум. Но иногда и сам держится. Может, ему тяжело; может, не тяжело вовсе. На расстоянии руки Тевкр оценивает не это, хотя знает: всего секунда. Ее одной хватит, за нее все изменится. — Я поступаю так, как правильно. — Его голос в основном непреклонен. В другой раз будет другим, а пока такой же, как и каждый день, на каждом ужине, перед каждой прислугой и на каждой тычке с семьей. Кулак спрятан кресте рук на груди. Лучший способ унять гнев, хотя никогда не рабочий. — Думай заранее над тем, что делаешь. Не лезь в решения старших. — Что я сделал для того, чтобы ты испортил лицо моему подопечному? Твердость в голосе должна быть спрятана в обычное время. В дежурных диалогах, между непрошенных подколов и насмешек, в ответ на самое жестокое обращение, от которого защититься не хватает сил. Только тогда будет иметь вес. Тевкру никто не скажет, если он ошибается. Но двигаться в стенах дома на ощупь — единственный навык, доступный с рождения. С того рождения, когда не было ни дома, ни Аякса, против которого надо идти с неподъемным оружием. Даже если не ждешь результат. — Чтобы ты сломал ему руку? — Можешь подумать о том, чего ты не сделал. Аякс был бы рад рассмеяться снова. Позволить спусться заводному крючку, который только и умеет, что брать под контроль его пустое лицо. Всего лишенное. Но иногда не выходит. — Ты притащил его в дом. — Тевкр не помнит, когда так в последний раз разговаривал. В какой-то далекий. Может, в каком-то забытом детстве, где приходилось отстаивать права на простые вещи. Не перед семьей — ради семьи. Сейчас приходится тыкать пальцем в Аякса. Собирать в список пункты. — Ты вручил его мне. Без права отказа... — Ты мог отказаться, — Аякс перебивает, закатывая глаза. — Чтобы ты избил меня снова? Ты прекрасно знаешь, что происходит, когда кто-то не следует твоим прихотям. — «Избил снова»? Голос — ни его собственный, ни Аякса, — со стороны неуверенный, но Тевкр поворачивает голову в другом от него направлении. В зале их четверо, если забыть про портреты на стенах. — Он прав, Аякс. Тело на нервах выдает лишь рука, впившаяся в подлокотник дивана. А так есть и наглость закинуть ногу на ногу. В любом случае, Тоне не страшно подавать голос. Она же девочка. И не одна здесь. И может, наверное, судить со стороны. Неудовлетворенное цоканье ему не дают закончить: — Что значит «избил снова»? Ты говорил, что это не повторится. Не давая времени подумать — возмутиться, отказаться от защиты, испугаться от неожиданности, мелко вздрогнув, — Антон оттаскивает Тевкра за плечо ровно к себе. Ровно за спину, заслоняя. — Это и не повторялось. Аякс не держит серьезный тон. Не пытается. С губ слетает то же бессмысленное глумление, которое можно кидать в птиц вместе с хлебом. В тех, которых хочется разогнать. Тевкр нашел его сам спустя несколько побегов по лестницам, попыток не встречаться взглядами, двух-трех непророненных слов, которыми им везет обходиться в мирное время. Пародии на диалог. Не знал, где сестра, где брат; не думал о них после последнего грохота посуды. А что бы было сейчас без них? То же самое, может быть. Аякс ни на что не ответит. — Не должно было случаться и впервые. Портсигар, вынутый из кармана, Аякс теребит не нервно. Раздраженно. Постукивает табаком, не замечая этого; отправляет сигару в рот, забывая, что нечем подкурить. — Ты-то куда лезешь, Антон? — Анна скажет тебе то же самое. И вынимает изо рта обратно, когда приходится обернуться на Тоню. У той лицо абсолютно ровное. Сигара вылетает изо рта, смятая пальцами, как кусок ненужной бумаги. — Вон отсюда. Все трое, — Аякс неясно ведет рукой, путь у которой один — за дверь. Не считает нужным проговаривать очевидные вещи. Они должны были метнуться прочь до того, как он произнес это по слогам. — Собак будешь так прогонять. У зала, богатого на редкое дерево, — узоры на мебели, резьба на стенах, — на невянущие, лишенные жизни букеты, на строгие глаза из картинных рам, нет меры времени. Все предметы, которые можно разбить в доме, давно разбиты. Все, что прячет в себе лишний шум, — подобное смертельному отсчету тиканье часов, — затопчено. Даже минуту не измерить. А Аякс смотрит на Антона долго. Дольше, чем нужно для ответа. — Опять нарываешься больше остальных? Сжатое в руке Антона плечо Тевкра могло бы лопнуть, если бы было слабой костью. Щенячьей. Цыплячьей. Тем, что заставило бы не только съежиться от внезапной боли. Но Антон, как щит, принимает на себя взгляд, излишне долгий и говорящий что-то, что обязано быть длиннее нескольких грубых слов. — Ты от меня что хочешь, Тевкр? Тоня, оставившая диван, тянет за руку младшего брата. Вывести из-под хватки Антона, из-под взгляда Аякса, из комнаты. У него есть время на быструю фразу: — Не порти мою работу. Аякс усмехается, отворачиваясь. Дверь, закрытая за ними, остается такой и через минуту. И через две. Если правильно верить грудной клетке: на сколько секунд приходится вдох? Наверное, наоборот. Наверное, прошло времени вовсе меньше. Он пытается успокоить дыхание, а оно скачет и разгоняется. Куда-то не туда вырвется. Аякс этого не замечает, потому что не глядит на него. Рассматривает остатки сигары в руке и табак, просыпанный на ковер. — Зажигалка с тобой, Антон? — Да. На протянутую руку брата он не реагирует. Только прячет ладони в карманы. — И что? С раздражением, отравившим язык, Аякс выругивается в сторону.

***

Из массивного кресла, на котором можно подобрать под себя ноги, обзор лучше прочих. Стоять по струнке на шаг ближе к Тевкру он не планирует, хоть вокруг него и кружится Инесса. Не как волчок, не как что-то, что неизбежно приведет к беспорядку, а так бережно, что Скарамучче самому завидно. Не до злобы, а до смеха. Да и смех беззлобный. Как разбавить градус водой — вот в стакане уже не отрава, а то, что сможет выдержать организм. — А господин Тевкр — недостаточно взрослый мальчик, чтобы справиться без твоей помощи? — Не язви. — Сказано не строго, но осаждающе. Помогая сменить рубашку, она прикладывает бинты к непонятным ранам, происхождение которых неинтересно. Как и тот факт, — в другое время куда более удивительный, — что сам Тевкр озабочен и ими тоже, а не язвительными репликами Скарамуччи. Решение следовать за Инессой во всякое место, куда она сунется, пришло к нему само. Без лишних наводок и подсказок: срастаться с местным холодным воздухом, различать опасность в его оттенках он так и не научился. Учиться не собирается. Все лишнее, что забивает голову, как кастрюлю с солянкой, должно быть оттуда вынуто. Выброшено далеко. Скарамучча умеет расставлять приоритеты. То, от чего дрожит рыжий мальчик — не приоритет. То, от чего Инесса не оставляет его в одиночестве последние дни — приоритет. К сожалению, вещи пересекаются. Но ответа ни на одну из них у Скарамуччи до сих пор нет. Мальчик помладше ничем не отличается от мальчика постарше. Только растерянным взглядом и тихим голосом, но Скарамучча бы предпочел, чтобы Инесса начала игнорировать его так же, как присутствие господина Чайльда. Но вслух нельзя было высказать и второе — как быть с первым? Ждать самостоятельного решения. Может, это крайние меры. Под определенным углом Тевкра даже становится жалко. Заметив, что бледная кожа стала холостом для новых оттенков, — не хотелось понимать, каких, но слишком заметных на белом, — Скарамучча отвернулся. — Пробудился твой материнский инстинкт? Она ответила не сразу. Не хотела болтать, пока управлялась с бинтами. — У меня нет материнского инстинкта. Он развернулся, когда Тевкр застегивал на новой рубашке последние пуговицы. Старая, чем-то испачканная, валялась в ногах. Инесса подняла и ее, будто заботы действительно достойны вещи, которые явно идут на выброс. — Есть понятие ответственности. — Твое понятие ответственности распыляется на ненужное. Тевкр не мог оглохнуть за короткий отрезок времени, в который они не виделись. Каждое слово, нарочито громко отчеканенное Скарамуччей, явно ловилось его краснеющими ушами. Зарделись самые кончики. Этого было достаточно. — А у тебя оно есть, Тевкр? Ты за что-нибудь несешь ответственность? — Скара, отстань от него. — Если бы у меня был выбор... Отрезок фразы виснет в воздухе, но в продолжении не нуждается. Скарамучча имеет в виду только одну вещь, ее давно не нужно озвучивать по кругу, как заклинание. Бессмысленно проситься домой. Точнее, прочь из дома, из особняка, у которого вместо ставней заточенные челюсти. Но если такие, как Тевкр, верят, что сто раз назвать человека рабом достаточно, чтобы это стало правдой, то и Скарамучче, может быть, достаточно сто раз сказать Тевкру выпустить его из этого места? Мальчик сломается быстрее, чем любой человек в поместье. При любых обстоятельствах. Иногда кажется, что он успел деформироваться с их первой встречи, но непонятно, в какую сторону изогнулся. Он все пытается разгадать тайну миража, понять, что вызывает перед глазами устойчивое наваждение: мозгу приятно, сердцу — нет, потому что сердце легко не обманешь. Инесса не выглядит уставшей, а такого ни за что быть не может. Не видно, из каких сил держится, но на лице ни одного отпечатка больших потрясений. Совсем свежих, как незатянутые шрамы. И с памятью у нее все хорошо. Взгляд на нее снизу вверх рассказывает не много — почти столько же, сколько взгляд через плотную повязку. Что на уме — не узнаешь тоже, пока не спросишь. Скарамучча спрашивал. Ответы каждый день друг на друга похожи. Пока она бинтовала Тевкра, ему удалось подслушать их тихий разговор. Тот тоже не знает, что стало с Сонией. А если верить его укрощенному взгляду, то врать Инессе нет никакого смысла. Ни перед кем не выглядит смело, но перед Инессой не храбрится, потому что не нужно: привычного страха нет тоже. Нет дергающейся ноги, которую можно разглядеть под свисающей скатертью за завтраком. Нет того странного голоса, который высок в поисках жалости и низок в попытке оборониться. И все это одновременно. Перед Инессой таких глупостей нет. В какую-то часть Скарамучча согласен поверить. В ту, в которой слабовольный Тевкр легко бы проболтался, если бы действительно что-то знал. — Останетесь дома хотя бы на несколько дней, господин Тевкр. Никто не станет возражать. — Останусь, — он уверенно кивает, потирая запястье, спрятанное под длинным рукавом рубашки. Будто специально натянутым, чтобы скрывать половину ладони. — Все равно наставник сказал, чтобы я не приходил к нему без результата. Инесса тихо вздыхает. Есть темы, которые Тевкр поднимает самостоятельно, но на которые запрещено отвечать. — Что за наставник? Не в первый раз слышу. Неуместное любопытство не разбивает немой флер вдребезги, но оставляет трещину. Какими бы сейчас ни были слова — неприятными и тяжелыми, с устойчивым запахом и рядом болящих следов, — однажды их придется произнести. И в следующий раз Инесса не придет на помощь. — Кто этот человек? Очередной мудак? — Иль Дотторе — один из Предвестников Фатуи, основатель Исследовательского Центра, в котором стажируется господин Тевкр. Как раз... под наставничеством. — Ее попытки всмотреться в лицо Тевкра в поисках подсказки остались безуспешны: не подтвердил и не опровергнул. — Что за центр? Что там исследуется? — Доктор — ученый и мой наставник, — Тевкр разговаривает со стенкой, отвернувшись от единственных людей в комнате. Чтобы расслышать слова, каждое из которых гаснет на окончании, нужно хорошенько наклониться поближе. — Я презентую ему тебя как свой тренерский проект. Когда твоя рука заживет, поедешь на первый осмотр. — Как ты можешь настолько трусливо произносить такие ужасные вещи? Прячет голову в колени, сжимает ее, будто надеется раздавить. Сам прячется в подобие раковины, но все равно открытый, как на ладони. Парой слов Инесса могла бы встать на его защиту — но только смотрит. Скарамучча все равно не заткнется. Тевкру все равно не станет лучше. — И почему ты уверен, что я куда-то поеду? Вопрос из списка простых. Нужно достать список таких же простых ответов, готовых заранее, чтобы не приходилось выдумывать на ходу. Вроде того, представленного в методических материалах для начинающих тренеров. Фамилия Тевкра есть среди авторов. Он умеет вести переговоры с рабами. Со Скарамуччей не может. Наоборот — не может с настоящим рабом, несломленным, не сидящим, сжавшись в комок, в стерильных условиях лаборатории. Он мог бы справиться, если бы Скарамучча был кем-то другим. Тем, кто боится боли, тем, кто предпочитает молчать, тем, кто смотрит на жизнь по-другому. Но Тевкр до сих пор не понял, «по-другому» — как? Он бы справился, если бы в день рождения Аякс швырнул на пол перед ним его самого. Такого же Тевкра. И все было бы хорошо. — Тебе обязательно заниматься именно этим? Ты не можешь притащить Доктору какую-нибудь зверушку? Собачку? Собачка не станет идеальным оружием, латами поверх армии. У собачки ограниченный список команд, ее прыжок выше головы — кувырок. Собачка стоит дороже рабской жизни; собачек не вывозят пачками с завоеванных территорий. Если рассуждать здраво, то от Скарамуччи нужно было избавляться в первую неделю. Ресурсов на него уже ушло больше, чем он может вернуть. В ограниченном, но самом важном среди прочих отрезке времени. Надзирающая рука Аякса всегда была рядом, тыкала пальцем во что-то. Попеременно то в тушку Тевкра, двигая его тело дальше, то в Скарамуччу, которым трясла, как погремушкой, переводя на него внимание. Возможно, Тевкр повелся слишком легко. Возможно, в заранее проигрышную авантюру можно было не втягиваться. Или так только кажется. Сейчас он не видит лицо Аякса. Не слышит смех. Угроза бродит за дверью, но за какой? Вряд ли подслушивает. Он знает все наперед без этого. Сверхчувствительное чутье. — Ты еще больший ребенок, чем я думал. Он слышит это рядом — слышит спокойное, не гремящее скрежетом клыков. Приходится отнять руки от мокрого лица, чтобы найти, что и Инесса, и тот — тот самый — сидят на ковре рядом. Поглаживания по плечу размеренные, но пока что не успокаивают. Но с ними лучше, чем без них вовсе. Он уверен, Инесса думает то же самое, иначе уже отняла бы руку, не дождавшись от него хотя бы благодарного кивка. — Сам вообще хочешь этого? — не дожидаясь глупого «чего именно?», Скарамучча добавляет: — Куда-то везти меня. Тевкр находит силы протереть глаза. От слез щиплет. — Я обещал. На лукавую полуулыбку Скарамуччи Инесса качает головой, но без всяких эмоций: — Это все еще не ответ.

***

«Проверь его, когда закончишь с делами». Что может быть проще. Много чего: достаточно паркетов, не расцарапанных в схватках, достаточно цветов на обоях, не впитавших пятна крови. Она не была альтруисткой. Но некоторые вещи не сделает никто, если их не сделаешь сам. Равнодушие чревато открытым огнем и домом, взлетающим в воздух. Но, может, не стоит идти никуда прямо сейчас. В последнее время от ее вмешательства одни проблемы. Но господин Чайльд не примет это за отговорку и ни за что не пойдет сам. Кто-то надрывается с тяжелым грузом с утра до вечера, кто-то не знает минуты отдыха и не вспотевшего от животного труда лица. Такая работа тяжелее каждой, но Инессе хочется иногда упасть тоже, сказать, что все, что ей было поручено в этом доме, никогда ее не щадило. Никогда не было подъемным. Хотя каждый раз на грани оказывалось терпимым. Может, зря. Может, было бы лучше не справиться и больше не держать в руках ничего тяжелее метлы. В комнату она не стучит, просто входит. Церемонии лишние. Не войдет — прождет ночь под дверями. Или прождет в любом случае, если верить запертым наглухо дверям ванной, не поддающимся толчку. На стук — тишина. Но ее явно слышат. Надеется, слышат. Хотелось открыть рот, позвать настойчиво и привычно. Но кричать бесполезно, как биться ногами или целиться кулаком в замок. За эту ерунду пусть принимается кто-то другой. Инесса опускается на пол. — Я позову господина Чайльда. Строгий голос, обращенный к двери, громче истеричных криков. Прекращается несносный, совсем слабый шорох воды. Звуки, словно кто-то ползет к ней по кафелю. И приглушенный сквозь дерево голос: «Блефуешь. Он не придет». Ей нужен был только ответ — неважно, какой, лишь доказательство, что по ту сторону говорить еще могут. Но что-то мешает подняться и просто уйти.