Немёртвая

      В сером полумраке комнаты тени сплетались между собой в неповторимых, причудливых узорах, молчаливо сворачивались по углам. Покои эти, сокрытые в самом сердце величавого замка Вольтури, отличались особой изысканностью и сдержанностью форм. Бесценных картины, богатые драпировки, редчайшее дерево… Красота давно умерла для Маркуса; он уже, без малого долгие тысячи лет, не видел её и не находил. Ослеп. Оглох. Онемел.       Он не умер, но и не жил.              Тонкие черты его вечно юного лица не дрогнули, оставшись погребальной фарфоровой маской – искусно выполненной, прекрасной, но лишённой всякого выражения. Не склонил голову набок – только едва заметный жест; всплеск интереса заставил подёрнутые молочной пеленой алые глаза в опушке чёрных ресниц неуловимо сощурились. Не шум – волнение, словно в гудящем улье; оно ощущалось в самой тягучей атмосфере замка, как тяжёлая, предгрозовая духота. Маркус, выдернутый из вечного плена своих воспоминаний, устремил невидящий, полуслепой взгляд на дубовую дверь, ожидая, когда за ним придут – за стенами его изукрашенной по чужому вкусу кельи происходило что-то, должно быть, неожиданное. Брат позовёт его в очередной бесплотной попытке отогнать кровоточащую скорбь.       Ему и правда изредка бывало почти любопытно.       Аро тоже был наказанием.       Секунды превращались в минуты, и, наконец, привлекли внимание Маркуса. Высокий лоб прорезала трещина-морщина – он нахмурился, предчувствуя неладное и ощущая приглушённое негодование. Как названые братья посмели проявить подобное неуважение? Пусть он и давно не был живым, но в пепле ещё тлел прежний он. Гибкий и статный, словно поджарый молодой волк, мужчина стремительно поднялся; вороньими крыльями затрепетал за спиной плащ. Но спешить – участь черни, господа никогда не спешат, и эту истину Маркус впитал не с болью обращения – с молоком матери. Шаг его стал медленным, как у любого смертного; пьющий кровь не замечал тех, кто встречался на его пути, рассеянно отмечая у выражение на бессмертных лицах. Озадаченно, рассеянное, встревоженное.       Шелест шёпота за спиной. Слухи здесь – лесной пожар.       Чем ближе он подходил к громоздким дверям, тем больше вампиров встречал – они стягивались туда, точно привлечённые запахом свежепролитой крови. Но крови не было – по полу стелился необычный, резкий аромат, отдающий полынной горечью и сладостью тела, только-только тронутого разложением; и слышалось в нём, в этом странном смешении оттенков такое, отчего Маркус на несколько мгновений остановился, позволяя себе нырнуть в удушающее марево воспоминаний. Вдохнуть и выдохнуть.       Всего лишь легчайшая тень, ускользающее видение… Такое случалось и раньше.       Никто из встреченных им призраков-воспоминаний не выжил, ибо за болью всегда приходила ярость. Они были не той. Они никогда не смогли бы ей стать.       На миг Маркусу показалось – ему преградят путь, что, конечно, было немыслимо. Взгляд из-под тяжёлых бровей не обещал жестокой расправы – впрочем, он не предвещал и долгой жизни; стражи отступили, склонив головы. Он подберёт им наказание. После.       Лик седоволосого Кайуса искажал звериный оскал – мужчина не переставая издавал тихое раздражённое шипение, глядя на нечто, спрятанное в тени колонны. Точь-в-точь, гремучник, вытащенный за хвост из логова. Губы Маркуса дрогнули – не улыбка, намёк на неё; вновь Аро очередной своей находкой выводит их старшего товарища из хрупкого и очень нестабильного душевного равновесия. Опыты, эксперименты, идеи... Иголкой в сердце. Воспоминание цеплялось за воспоминание.       Аро же словно не заметил его прихода, поглощённый созерцанием гостя. Как странно, почти безумно блестели глаза древнейшего! Не меньше, чем царь Саул, выслушивающий предсказание Аэндорской ведьмы о своём скором конце.       – Ты увидел призрака, брат мой?       – Тебе не стоит это видеть, Маркус, – Аро постарался улыбнуться – улыбка вышла натянутой и неестественной; он уже шагал к шурину с явным намерением увести того прочь. Аро казался растерянным – это случалось с ним так редко, что можно было бы сказать «никогда». Маркус готов был ответить на такую излишнюю заботу, но осёкся, услышав недовольный, полный брезгливости голос, который две тысячи лет звучал лишь в его памяти.       – Это? – в негодовании переспросило создание, сделавшее шаг из скрывавшей его тени и привлекая, наконец, внимание Маркуса. – Гордыня – опасный порок и для смертного и для бессмертного, повелитель. Я пришла к вам просить справедливости, а вы лишь оскорбляете меня!       И мир Маркуса рухнул, осыпаясь осколками чистейшей боли; сам он уже не существовал, однако не мог заставить себя возликовать. Она смотрела прямо на него – и её глаза, зелёные, как малахит, были бездушней камня, не отражая и тени эмоций или чувств; у покойника взгляд живее. Она смотрела на него – и в её осанке сквозили столь знакомые гордость и непокорность, но появилось и новое – это существо источало ощущение опасности с такой же силой, с которой та, другая, чьё имя призывной молитвой зашептали губы, лучилась счастьем. Она смотрела на него – и её юное лицо походило на погребальную маску, хранившую одно и то же спокойное выражение, а тон кожи отдавал нездоровой серостью. Чёрные, как смоль, вьющиеся волосы были покрыты на манер Богоматери со строгих византийских полотен, вся она была спрятана под множественными одеждами; руки в перчатках, на пальцах поблескивали кольца, украшенные драгоценными самоцветами. Молодая женщина, несмотря на сдержанность своего наряда, едва ли выглядела старше восемнадцати, но Маркус знал – вечность коснулась её раньше, на исходе шестнадцатого лета. Тоска стальным обручем сдавила грудь, лишая дыхания.       Слепец, посмевший взглянуть на солнце!       Его истлевшая за века душа сгорала ещё раз. Рдяно-алый узор из переплетений боли. А он всё продолжал смотреть на неё, смотреть и впитывать каждую известную чёрточку холодного лица. Кажется, она озадачилась – во всяком случае, за это чувство можно было принять чуть сдвинувшиеся к переносице брови и едва заметно поджавшиеся губы. Неподвижный, застывший Маркус не слышал сладкоголосых увещеваний брата – отреагировал лишь тогда, когда тот приказал увести её. Или убить?!       Кровавая пелена перед глазами. Ярость ударила раскалённым бичом.       Как он смеет! Как он может?..       Жар и лихорадка. Дикое, клокочущее рычание. Он не помнил, как со всей силы оттолкнул Аро и ринулся вперёд, зная одно – её необходимо защитить любой ценой. Внутренний голос, не совесть, но едкая, словно щёлочь, вина, шептала о причинах. Ведь тогда он не успел, не уберёг, не защитил... Плащ обмотался вокруг ног от резкого разворота и вновь расправился, прошелестев по полу. Предупреждающий щелчок челюстями. Убьёт любого, кто подойдёт слишком близко – и самоуверенного Феликса, и вытянувшегося по струнке Деметрия, и опешившего Сантьяго. Разорвёт без тени сожаления. О, Маркус умел убивать.       Он убьёт даже брата.       Ах, как он корил себя! Как злился, погибая в кислоте самоуничтожения! Сколько перебирал проклятые «если бы»… Если бы не отпустил, если бы пошёл с ней, если бы… Если бы… Если бы… Месть не подарила покоя – разве другая смерть способна вернуть жизнь, но он бы, всемогущий правитель королевского клана, заставил бы убийцу помучаться и умирать веками, не даря благословенного упокоения. Если бы он нашёл, конечно, убийцу. Среди всех тех смертей, которым он предавался, должен быть виновный, но... он мог упустить. Мог не увидеть. И страдал, умирал день за днём, мгновение за мгновением, только он. Чаша боли была полна, да только ни краёв, ни дна не видно.       Стылая тишина.       – Почему? – её голос отражал удивление крайней степени. Маркус обернулся, не теряя бдительности – каждый нерв в его теле трепетал струной арфы, и пристально посмотрел в незнакомые глаза. А так ли уж и незнакомые? Когда-то давно, в той жизни, где он был счастлив, его прекрасная супруга, с очами цвета свежепролитой крови, ответила на этот вопрос, хмурясь, совсем как сейчас: «Кажется, зелёные. Как у брата». – Я причиняю тебе сильнейшую боль, – продолжила она, не спрашивая, но утверждая и, казалось, смакуя. – Почему? – тон сделался требовательным. – Ты пытаешься защитить меня, – растерянно, жалобно. – Почему?       Полубезумная улыбка искривила губы Маркуса; он сухо, словно задыхаясь, рассмеялся. Он не знал, что перед ним, как, наверное, не знала эта пересмешница, принявшая облик Дидимы, копировавшая её повадки с поразительной точностью. Боги, как хотел он поверить! А не всё ли равно? Чудесная копия, пусть даже тень – она ведь может остаться с ним! На такую иллюзию древнейший был готов купиться – да что там, он не пожалел бы собственной души и вечности. Он будет рядом, будет смотреть и говорить…       …не останется боли. И поверить, забыться – ведь он так устал!       Она долго смотрела на него, прищурив безжизненные глаза, а он молча глядел в ответ, не слыша ничего вокруг. Едкая, ядовитая усмешка на её губах – такой Маркус никогда прежде не видел, но очарование волшебной иллюзии эта черта вовсе не разрушала – напротив, дивно шла новому холодному, мёртвому облику Дидимы. Душа захлёбывалась кровью из потревоженных и всегда едва стянутых ран.       Новая боль. Сладкая в своей безжалостности.       – Ты меня знал.       Он лишь кивнул, уже слыша её следующие слова, страшился обвинения, которое сорвётся с её языка и заставит его снова жаждать смерти. Однако Дидима только продолжала холодно взирать на него, изредка переводя взгляд на собравшихся. Вздох боли застыл на устах. Рычание. Маркус склонил голову, словно волк в ожидании броска; его нервировали наблюдатели, раздражали зрители, доводили до бешенства любопытные, склизкие взгляды.       – Пусть все уйдут. Довольно зрелищ, – голос его был глухим и звенел от сдерживаемого напряжения. Аро не стал спорить – видел, насколько бесполезны будут споры; пьющие кровь исчезли, растаяли шелестящими тенями. Конечно, не все. Застывшие и не смеющие смотреть остались, замерев молчаливыми призраками.       – Маркус, ты сейчас не можешь разумно мыслить, – тон Аро, осторожно коснувшегося локтя и заставившего тем самым его зашипеть, выражал крайнюю, почти приторную степень заботы, а ещё в чём-то едва уловимом, незаметном, словно тающий под утренними лучами туман, напоминал сестру. Сестру, которая сейчас так холодно смотрела на них обоих – теперь её вниманием владел брат; взгляд её скользил по острым чертам лица правителя, безусловно отмечая все сходства, коих было немало. От движения, столь лёгкого и неуловимого, как дыхание ребёнка, шарф спал с её головы, являя всем роскошные и искусно собранные волосы. Она отупила вглубь залы, в тень, избегая жарких поцелуев солнца. Уходила, ускользала… Снова. Маркус почти взвыл.       Аро тоже больно. Так, как уже было когда-то давным-давно. В никогда и всегда, окружающем Маркуса.       – Знаю, брат, – хриплый вздох, – но если это лишь искусно выполненная иллюзия, то оставь её мне. Быть может, это моё наказание?       Они спорили – жарко, яростно и не слушая доводов; Маркус не желал ничего знать, не признавал опасности, не думал ни о чём другом. Ледяной покой, сковывающий его последние тысячи лет, улетучился, исчез, явив на свет ядовитое болото ярости и боли – то, во что превратилась его душа, истлевшая в ловушке абсолютной памяти. Он почти сцепился с Кайусом, схватился с ним – они несколько долгих мгновений кружили по залу, словно две хищные птицы; Маркус помнил, как надо сражаться. Помнил он и то, кто именно его учил. Их разделила она – влетела между ними, оттянула его прочь, а после отняла руки, отступила. Могильным холодом веяло от её прикосновения – такое, должно быть, ощущаешь в последний миг жизни.       Маркус задохнулся от боли – давно забытое ощущение вспыхнуло в нём сухим порохом, стирая прошлое и ломая будущее. В нём пузырилось, искрилось брызгами шампанского счастье, расползавшееся по тронному залу удушливым дурманом. Дидима словно засверкала, лучась от ауры столь сильной, которой никогда раньше не обладала. Он не верил – не мог поверить, и видел на лицах братьев такое же неверие; мёртвые не возвращаются – ненасытная Смерть одинаково охотно забирает младенцев, стариков и бессмертных. Она неприхотлива, ей всё равно, кого пожирать. Но дар сверкал, играя неповторимыми гранями, впивался под кожу иглами и не оставлял больше сомнений.       Но почему же так больно?       Маркуса совсем не интересовало, как и почему – мелочи, не стоящие внимания; он был вновь цельным, словно просыпаясь от очень долгого, дурного сна. Никто больше не отнимет её у него. Никто и никогда. Губы не слушались, кривясь в улыбке. Он давно забыл – каково это, улыбаться.       Дидима побледнела, выдохнула. Пьянящее счастье исчезло, потянуло старой кровью и сладостью смерти.       – Я пришла не сеять распри – я пришла получить ответы. Или врали, что вы – самые мудрые и древние существа на всём свете? Лгали, что вы являетесь воплощением справедливости? И я не зря сомневалась в вас и вашей власти?       – Как нам называть тебя? – Аро искусно скрывал смятение, но голос подводил, ломался, срывался. Шурин проверял, не смея поверить.       В её холодном взгляде появилось нечто, отдалённо похожее на насмешку – хотя, вернее, это лишь свет причудливо коснулся малахитовой радужки, рассыпая по ней несуществующие искорки.       – Дидима. Так звали меня до того, как убили, – голос её, до этого почти полностью лишенный выразительности и эмоций, теперь сочился столь сильной ненавистью и яростью, что хрустальный дрожащий образ супруги, бережно хранимый памятью Маркуса, посыпался, раскололся на сотню осколков. Дидима обещала смерть, и жажда крови звенела в каждом слове. – Это имя – всё, что осталось мне от прошлой жизни – той, которой я не помню и никогда не вспомню.       Маркус вскинул голову, завороженный теми изменениями, что невольно отмечал в своей супруге – такую её он ещё не видел; она его больше не любила – строго говоря, он вовсе не чувствовал каких-либо связей хотя бы с кем-нибудь, словно бы девушка существовала в некоем вакууме. Он уловил единственную эмоцию, которую вызывали у неё окружающие – голод. Не было вокруг неё паутины привязанностей – существовала лишь стылая, холодная пустота. Боль, вызванная этим открытием, была привычна, изведана и знакома – она тонула, меркла во всей прочей лавине ощущений, гораздо более сильных. Вечность сжалась до одного мгновения. Он знал, что его любви, омертвевшей и застывшей за прошедшие века, хватит на двоих, как знал и другое – Дидима пришла за местью, за тем, что он так и не смог ради неё совершить. Он положит голову убийцы к её ногам, ведь она никогда не умела и не желала сражаться, а потом... потом она вспомнит, какой была когда-то.       Дидима улыбнулась ему улыбкой нежной, как прикосновение солнца – свет вновь вернулся к нему, вывел из апатичного состояния недосмерти и недожизни. Его вовсе не интересовала, что её глаза прекрасного зелёного оттенка были холодны, как зимние звёзды, а в ней самой жила лишь одна месть.       Он поможет ей вспомнить.       Не мёртвая. Она – не мёртвая.