Немёртвая

      Скользкий кошмар не закончился в тот день, когда столь изменившаяся супруга вернулась в жизнь Маркуса – лишь превратился в чудовищную аллюзию на счастливую жизнь. Он пытался привыкнуть – какая разница, кто она такая теперь и как выглядит? Сквозь новый облик, словно сквозь растрескавшуюся кожу проступали знакомые черты и повадки – Дидима ещё жила где-то глубоко в этом странном существе, именующем себя «немёртвой», и не спешила делиться тайнами. Она вновь была с ним, но казалась бесконечно далёкой, недосягаемой и остывшей ко всему земному; её прикосновения и поцелуи стали холоднее и бесчувственнее льда. Она не проявила интереса ни к Афинодоре, ни к Сульпиции, осталась совершенно безразличной к брату и не отвечала на презрительно-недовольные взгляды Кауйса. Она не тяготела ни к чьему обществу, избегая даже случайных встреч – впрочем, все обитатели замка не спешили добиваться расположения вновь обретённой королевы. Дидима не внушала страха, но её пристальный взор вызывал оторопь, заставлял вспоминать самые сокровенное и потаённое, вскрывал давно забытые переживания и застарелые раны. Она была сродни тому, что люди стараются обходить – чем-то неприятным и мерзким, вызывающим отвращение, какое бывает от созерцания полуразложившегося тельца животного на дороге. Она больше не являлась тем счастьем и теплом для окружающих, которым когда-то была.       В ней жил только голод.       Впервые он видел кого-то, кто относился к великолепным бессмертным, как к пище.        Её смех звенел, искрился соловьиной трелью; Маркус молчал и любовался супругой – время давно перестало существовать, просыпавшись песком сквозь пальцы. Он часто раньше размышлял, что сказал бы, дай им судьба вновь шанс, но вдруг понял, как не важны слова и сколь мало они стоят. Дидима и не просила ничего говорить. Она его ни в чём не винила. Её мало интересовало прошлое, а он не мог не страшиться, что у них не было будущего. Знал – в одну реку дважды не войти.       Её пальцы коснулись его щеки, убирая от лица волосы – она хотела видеть; всё в нём содрогалось, надламывалось. Нет, Маркус не тонул во взгляде жены – больше не тонул – но её холодные глаза дарили забвение.       Его она тоже считала пищей. Уголок губ дрогнул в кривой улыбке.       – Что мне сделать, чтобы ты вновь был счастлив? О, не смей убеждать меня в обратном – я читаю твои чувства, словно они мои собственные, – она говорила ровно и спокойно, не проявляя эмоций. «У тебя нет чувств», хотел сказать он, но склизкие слова застряли в горле. Он давил инстинкты, пытался не воспринимать её оболочку своим обострённым восприятием пьющего кровь.       Инстинкт твердил единственно верное – убийство.       – Не могу привыкнуть, Дидима, – имя получилось произнести неумело, неуклюже – губы его отвыкли от него. Боль и трепет.       – Ко мне?       – К тому, что ты рядом. К тому, что это всё, – он невесомо и бесконечно нежно сжал в своей ладони её миниатюрные ледяные пальцы, – не сон, и я не сошёл с ума, ожидая, когда смерть призовёт меня и позволит хотя бы на мгновение вновь увидеть тебя. Я знал – она придёт ко мне в твоём облике.       Дидима вздохнула, словно он сказал глупость, и стала перебирать его волосы; мужчина откинул голову, принимая ласку, захлёбываясь от подаренных крох тепла. Её прикосновения были легче пуха, невесомее солнечного поцелуя… и холоднее январской метели. Маркус задрожал, содрогаясь всем телом. Жизнь уходила из его тела, что было совершенно невозможным.       – Я больше не оставлю тебя.       Он оскалился в улыбке и прикрыл глаза.       – Это должны были быть мои слова, жена.       Смех, словно осколки льда.