Это тоже пройдет

      Снаружи со злым остервенением буйствует стихия, с удовольствием сдирая легкие навесы, выдирая из земли тонкие корни недавно прижившихся саженцев деревьев - за окнами апокалипсис в самом разгаре. Наверное, это библейские ангелы спустились собственноручно безжалостно покарать их двоих, повергнув прежде в ужас осознания того, какие они грешники. Чтобы отчаяние и стыд поглотили их, глядя на указующие персты и грозно нахмуренные брови на прекрасных лицах, потемневших в праведном гневе. Если бы только высшим силам было хоть какое-то дело до человеческих жизней и творившемуся в смертном мире. Стальное небо, что без единого просвета накрыло собой все, обняло, поглотило собой небоскребы, со страшным грохотом разламывается над их отелем, сотрясая этим звуком все здание, будто взрывом. Но не от этого вздрагивает Тянь. А от того, что Чэн покрывает легкими поцелуями внутреннюю сторону его бедра, поднимая вверх край слабо натянутого темно-синего полотенца. Вот где должны находиться эти ноги - у него на плечах, вот так. Он закрывает глаза, прижимаясь щекой к теплой коже брата, и на ощупь обнимает его за поясницу, сцепляет пальцы. - А я дрочил на тебя, - едва слышно вдруг говорит Тянь. Руки его касаются Чэнова лба, гладят черные влажные волосы, аккуратно прочесывая. Даруют ему прощение. Чэн слегка улыбается, поднимая на него темный взгляд: - Понравилось? И как часто? - Ну, может пару раз, - врет и не краснеет. - Расскажешь мне?.. - ему вдруг так хочется увязнуть в этом дразнящем диалоге. Они не разговаривали нормально так давно. А вот так - еще ни разу. Тянь смотрит ему прямо в глаза, зажав в кулаке пряди, которые только что гладил: - Я представлял, как отсасываю тебе, когда ты злишься. Как ты заставляешь меня сделать это. В наказание. Опускаешь на колени перед собой - и у меня нет выбора. Но, на самом деле, это все мои желания, там ты это знаешь и поступаешь так только поэтому, - он делает натяжение прядей сильнее, но после отпускает совсем. - А потом ты трахаешь меня. По-настоящему. Чэн медленно поднимается и нависает над братом, упираясь в тумбу по обеим сторонам его бедер. Склоняется ближе. Еще ближе... Теплая усмешка все еще жива на его лице, вкрадчивым шепотом он спрашивает, слегка касаясь губами уха: - Уточни-ка, а трахать можно еще и понарошку? - Ага. И я согласен даже на словах. Лицом к лицу или по телефону, - Тянь расслабленно откидывается спиной на стену, притягивая Чэна к себе, но в этом движении намного больше усталости, чем провокации. - Даже если вирт. Хочешь попробовать? Хэ становится вплотную между его колен, молча кивает, представляя все это, то, что могло бы существовать не только в воображении. О чем теперь его брат говорит не стесняясь, напрямую и открыто. То, что могло бы быть их еще одной общей тайной, сжигать их. Но быть оптимистом вдруг стало до глупого просто - они все без труда наверстают. Ведь под их наносным льдом всегда жил и продолжает жить древний горячий источник, к которому добраться удалось лишь друг другу. - Я всегда злюсь в твоих фантазиях? - Чэн скользит взглядом по его бледному и спокойному, как никогда, лицу, а ладонями - по его плечам вверх. - Почти. Мне так проще. Всегда хотелось, чтобы ты сорвался, знаешь, - глубоко вздохнув и закрыв глаза, Тянь отвечает отрывисто, но тихо, слово через полудрему. - Довести все до крайности, спровоцировать. И тебя, и себя. К такой откровенности, после двух лет скупых фраз, которыми они общались, нужно еще привыкнуть... Несколько минут назад в этой ничейной ванной комнате с приглушенным светом они будто провалились в параллельную реальность, где всегда честны друг с другом. Либо просто вернулись туда, где и должны были быть всегда. Смогли вернуться. - Значит, ты хотел бы знать, как я поимел бы тебя, будь ты еще большим засранцем, чем обычно? - говорить вслух такое так странно, почти смешно, абсурдно. Тянь угукает, не поднимая больше острых ресниц. Дыхание его ровное, размеренное. Дыхание засыпающего человека. Только сейчас Чэн замечает в нем эту непривычную заторможенность и стремительно накрывшее его расслабленное спокойствие. Догадкой окатывает враз, словно кипятком. Он хватает Тяня за плечи, зная, что в следующее мгновение уже сдернет его с тумбы и будет разжимать ему челюсти, преодолевая слабый протест, чтобы глубоко протолкнуть свои пальцы и надавить на корень языка. Держать крепко, прижимая к себе спиной, пока тот будет содрогаться от сухих спазмов. Даже то, как расплеснется матовыми осколками по дну ванны какой-то стеклянный флакон с перламутровым содержимым, а вместе с ним и стакан для зубных щеток, - видит тоже. Поэтому, между судорожными приступами кашля он будет поить его изо рта в рот до тех пор, пока не увидит россыпь полурастворенных таблеток в мутноватой воде вместе с желчью на битом стекле. Чэну не хватает дыхания, когда образ варианта ближайшего будущего, что чуть ли не ярче настоящего, спадает. Он провел в нем будто целые часы, остался там до самого рассвета. Остался насовсем - в ужасе и с ощущением успокоившегося уже наконец, как он много раз желал, брата на руках. Но здесь, пугаясь Чэнова испуга и его лица, Тянь глядит на него дико, широко распахнув глаза, перенимая на себя весь кошмар его кратковременного затмения даже не дергаясь из стального захвата. - Ты, - Хэ сильно встряхивает его, начинающего понимать, что именно тому показалось, - не смей, - он тяжело сглатывает, не находя слов. - Не смей... Достаточно было просто вспомнить, сколько времени его младший брат не спал, и что ел только в начале прошлых суток, прежде чем предаваться панике. Но ему это прощается, тем более, что догадка его недалеко от истины. Ведь Хэ-младший это и правда планировал. Тянь восхищается его проницательностью, его умением видеть насквозь, предугадывать действия, а некоторые из них и успевать пресекать. Тянь плавится, тает как масло от переутомления и нежности, от чувства, что больше не нужно держать себя скованным и упрямо отводить взгляд, молчать, когда распирает словами или криком. Счастлив, что можно больше не быть бесконечно идущим на эшафот, не раз включая в расклад своих действий возможную ошибку, когда желудок просто не примет все то, чем он будет методично его набивать. - Пойдем, - Чэн поднимает его, и ничего не остается, как в детстве обхватить его руками и ногами. - Вымахал, здоровая дылда. *** Тяню снится какой-то невероятно тактильный кошмар. Много он повидал их за свою жизнь, но в этот раз грудную клетку сдавливает с такой силой, что сердце его еле справляется. Он будто замурован, стиснут со всех сторон, и жить так ему осталось совсем недолго, прежде чем его раздавит. В мешанине собственных рваных вдохов, зыбких неярких возникающих в темноте вокруг огнях, он вспоминает о демонах, усаживающихся спящему человеку на грудь и не сходящих с нее до тех пор, пока жертва не задохнется. Видимо, это оно. Смерть пришла-таки к нему, услышав еженощные мольбы, таким вот нетривиальным способом... Что ж, он готов и ему даже почти не жаль себя. Видимо, легкого перехода, подобного засыпанию, он не заслужил. Но незаметно тяжесть смещается, давая ему немного шевельнуться. И он сразу же сгибает ногу, внутренняя часть бедра соприкасается с чем-то восхитительно прохладным на контрасте с его, оказывается, пылающей кожей. Чем-то безумно гладким, обжигающе приятным. Чем-то, от чего в мгновение кидает от ужаса скорой смерти к острому невыносимому возбуждению. Он пытается столкнуть с себя эту тяжесть и темноту, но она вдруг распахивает огромные желтые глаза не знающие ни жалости, ни сострадания. Но в них нет злобы, только инстинкты и пристальное внимание к добыче. Темнота издает долгий утробный звук, который отдается в Тяне будто в пустом сосуде. Темнота лижет его лицо большим шершавым языком. Сдвигается, прижимаясь брюхом к его голому животу, тяжелой лапой придавливает волосы. И все, что он может, это обнять обеими ногами большую, будто созданную из самой черной ночи пантеру, лежащую на нем. Влажные клыки опасно касаются шеи, когда та распахивает и закрывает пасть, обдавая горячим дыханием, тычется мокрым носом в ухо и снова облизывает его горло. Он гладит шелково-гладкое не только ладонями. Скользя ступнями, Тянь выпрямляет и снова сгибает ноги в коленях, стискивая ими зверя. Только чтобы не прекращать чувствовать атласную шкуру, выгибается, как может, ластится всем телом к теперь уже не убивающей, а дающей наслаждение тяжести на себе. Зарывается пальцами в густую шерсть на холке, дрожа от неумолимо подступающего жаркого оргазма... Который стянет его в узел так сильно, будет держать, выжимая из него болезненно-сладкие долгие крики, а потом вывернет его, отпустит, освободит, разожмет, словно кулак, полный перламутрового бисера. Вот сейчас... Сейчас... Но все опрокидывается и ускользает, теряет вес. Зачем, когда ему это было нужно, так сильно было нужно?! Он тянется за этим ощущением, задерживая дыхание между глубокими вдохами, будто перед тем, как их прервут рыдания. - Чэн, Чэн, я не хочу больше как раньше, я не смогу. Я не хочу, - еще в полусне еле говорит он, невидяще уставясь в темноту комнаты. - Не смогу... - Теперь все будет хорошо, Тянь. Сейчас я поцелую тебя - и все пройдет, - его старший брат тут, рядом с ним. Рядом и был, никогда никуда не уходил и теперь прижимается губами к его плечу. - Буду целовать тебя всегда. Когда захочу. Куда захочу... - Сделай со мной что-нибудь, - снова вчерашняя фраза на грани истерики. Но теперь она звучит совсем иначе - с просьбой и уверенностью в отклике на нее. - Что сделать, хороший? - негромко спрашивает Чэн, приподнимаясь над ним. - Скажи, чего хочешь. И его младший говорит немного, но на каждое из этих действий хочется потратить намного больше, чем одни бесконечные сутки, чтобы восполнить время без прикосновений, без объятий и поцелуев. Таких разных - нежных и грубых, без рук - успокаивающих, согревающих и распаляющих, смелых и собственнических. - Сладкий, сладкий грязный мальчишка... - шепчет Чэн Тяню в шею, целуя ее, прижимая к постели всем весом своего тела, как тяжелая горячая пантера в еще не до конца растаявшем сне, возвращая все те сладостные ощущения уже наяву. И Тяню только этого и нужно - его, и больше, больше... Сказанные слова отзываются в нем легкой дрожью предвкушения. Ладони безостановочно ласкают его вслед за поцелуями, сжимают узкую талию и переворачивают на живот, протянув плавным сильным движением по темно-синей простыне. Тянь прогибается, давая больше свободы, позволяя, и Чэн целует мрамор его лопаток и спины, мнет и целует крепкие ягодицы, подтягивая вверх, проводит языком по крестцу и каждой ямочке на пояснице, давая понять, что видит его нетерпение. Чуть сгибает его стройную длинную ногу в колене и отводит бедро в сторону. Тянь даже не думает сдерживаться, стонет в голос, вздрагивая от любых действий, отзывается на все, что чувствует. Руки проходятся вверх от влажных местечек под коленями, блуждают по телу. В очередной раз сжимают белую задницу до боли, оттеняющей сладость происходящего, каждым своим движением вызывая дрожащие выдохи ожидания. Чэн не отпускает, а разводит половинки, и язык его проходится между ними, по самой чувствительной нежной коже хорошо и с нажимом. Он придвигается ближе, делая натяжение сильнее, бесстыдно раскрывая, дразня вокруг и по краю тугой дырочки. Не ждёт больше, оставляет на восприимчивой коже красные отпечатки своих ладоней, лижет по поджавшимся яйцам, по шовчику и вверх до самого копчика. И обратно. Забирается кончиком языка внутрь, вылизывает и растягивает, надавливая влажными большими пальцами в стороны. Чтобы понемногу, постепенно глубже... Он будет так аккуратен, будет испытывать терпение, вслушиваясь в стоны, ждать самых откровенных просьб, выманивать их. Хоть и зарекался не допускать, чтобы его мальчик не получал того, о чем так умоляет, Чэн не спешит и намерен насладиться каждым действием, отомстить чувственной пыткой за все причиненные ему волнения. Нам не обязательно сейчас идти до конца. Ведь есть губы и чуткие пальцы, и я использую их так, как надо, чтобы ты дрожал и кончал, чтобы забрать себе все твое напряжение, всю твою злость и слезы. Вылизать, трахнуть тебя языком так, как ты просил, чтобы умолял о продолжении, вспоминая, как хотел и представлял меня. Кажется, Чэн шепчет все это Тяню, держа его за волосы, в горячую мокрую шею сзади, в спину, кусая за задницу, медленно проникая длинными пальцами в изнемогающее тело. Одним, вторым, двумя сразу, осторожно добавляя третий. И снова кружа большим, надавливая и лаская языком снаружи. Давно уже должно было светить солнце, но из-за циклона и сплошных туч сегодня будут ночь и день, смешавшиеся воедино и неотличимые друг от друга, долгие. Тянь весь мокрый и напряженный до предела. В пасмурной комнате без света, на темном постельном белье его кожа выглядит еще светлее, чем обычно. Он сам выглядит как нельзя лучше, истекая от желания, с горящими следами ладоней Чэна на своих ягодицах, с его пальцами в себе, пачкая пятнами смазки это самое шелковое белье под собой... Волосы в беспорядке закрывают его лицо, только блестят влажные приоткрытые губы. Стоны прерываются звонким шлепком, и Чэн без труда переворачивает его на спину, не давая сводить колени. Но Тянь и не думает этого делать. Никто из них не испытывает ни смущения, ни стыда, наоборот, он раздвигает ноги шире, прекрасно зная, что его рассматривают, ощущая на себе взгляд как нечто абсолютно физическое. И под этим взглядом, зачесывая мокрую челку назад, он опускает руку вниз, с со вздохом облегчения обхватывая свой напряженный член. Чэн ласкает его бедра, дает ему минутку подрочить для него, жадно сторожит, чтобы не перешел грань. - Медленнее, - приказывает Хэ. И Тянь мучительно сладко течет, слыша этот голос, полный выдержки и желания. Капли смазки опускаются по его костяшкам на живот, тянутся блестящими нитками. - Блять, Чэн, - в глазах непонятно откуда взявшиеся слезы, - пожалуйста... Он смаргивает пелену, замедляя движения рукой, второй ведет вдоль груди от ключиц по крепкому прессу, опускает ее ниже, касаясь скользкой от смазки промежности. Трогает себя везде, где достает, надавливая и чуть проникая на одну фалангу. Знает, что делает, знает, как выглядит сейчас. Не то, чтобы он делал это часто, так что, лучше если это будут пальцы Чэна, их проникновения он и добивается снова. Но не только их, Чэн, не только. Не деликатничай, позволь себе, не будь таким жадным... - Разденься, - просит Тянь, и Чэн обращает внимание, что на самом деле до сих пор в брюках. Снял тогда с себя только промокшую под дождем водолазку, прежде чем уснуть рядом с Тянем, когда принес его из ванны и уложил в постель. Думает вдруг, когда же его братишка вырос? Он и не заметил. Когда успел узнать все то, о чем просит? Когда открыл в себе столько откровенности и бесстыдства? Но чему же ты удивляешься, Чэн? Неужели не узнаешь себя, свою кровь? Свое все. Всю ту откровенность в желании или в злости, чувственность в деталях и моментах, которые естественно и закономерно замкнулись на самого близкого человека. Конечно. Не стоит удивляться, что те, кто были брошены наедине, заботясь и воспитывая старший младшего, а иногда и наоборот, неосознанно входя в роли всех, кто был нужен в тот или иной период жизни, выросли похожими во всем, включая влечение друг к другу. Чэн расстегивает ремень. Он больше не хочет быть железным человеком, силой воли отключившим в себе все желания, монолитом, что всегда непоколебим. Когда звякает пряжка и ремень случайно касается ноги Тяня, тот вдруг вздрагивает и стонет, дышит чаще, словно подгоняя его, обхватывает и сжимает себе яйца, пережимает у основания член. Это мимолетное прикосновение и сам факт того, что на брате больше нет одежды, возбуждает его еще сильнее. Хэ склоняется над младшим, отодвигая его руку, заменяет своей. Убирает и вторую, перехватывая крепкий стояк. Не может удержаться, да и зачем? - облизывает яркую красивую головку, одновременно неглубоко двигая фалангами. Тянь вздрагивает от влажного приятного прикосновения, от того, как кончик языка надавливает на лунку уретры и соскальзывает по венчику. Морщится от ставшего чаще ритма в себе и дискомфорта, когда пальцев снова три, но путается в ощущениях, впивается в голову, склоненную над своим животом, что-то говорит и то задерживает дыхание, то задыхается, не сводя взгляда с губ и языка на своем члене, закидывает ногу Чэну на плечо. И тот позволяет ему дрочить самому, вскидывая бедра, чтобы скользнуть глубже в свой рот, до тех пор, пока Тяня не выгибает в оргазме. Чэн не дает отдышаться, не отпускает его. Перехватывает длинную ногу со своего плеча под коленом, одновременно подтягивая под себя. - Маленький, слышишь меня? Тянь слышит. Откуда-то с границы миров, но слышит, слабо кивает. - Понимаешь, что сейчас произойдет? - Чэн целует его в горячие воспаленные губы, аккуратно убирает с раскрасневшегося лица челку. Тяню не хватает сил, чтобы выругаться или красноречиво закатить глаза, крикнуть что-то вроде: "да еб твою мать, мы ведь уже трахаемся, давай, вставь мне уже в конце-то концов, блять, господи ебаный боже!!! Выеби меня так, чтобы я нахуй забыл, как мучился эти чертовы два года", но все же он произносит: - Да давай, ну... - обнимает за шею. Чэна в нем так много. Он входит осторожно, медленно, но сразу полностью. Проникновение получается плавным, почти что сладким, и Тяню больно совсем недолго. Он весь горит и так сильно хочет, что, наверное, смог бы запросто потерпеть что-то намного более жесткое. Ощущений в избытке, что это даже немного отрезвляет, ясной на миг головой вдруг получается оценить все происходящее. Оценить и улететь обратно в вязкую черноту возбуждения, когда Чэн начинает двигаться. Это туго, горячо и странно... Странно быть таким заполненным, осознавать, что это именно то, чего они хотели оба, что это происходит прямо сейчас. А еще это очень, очень хорошо, особенно когда он совсем расслабляется, а Чэн держит его вот так, раскачиваясь потихоньку, и с нажимом проводит подушечкой большого пальца по головке, толкаясь вдруг сильнее. И вот тогда у Тяня становится небо в алмазах. Чэн сгибает его, повторяя это движение раз за разом, шепчет ему в самое ушко, бесконечно целует шею, вылизывает соленую яремную впадинку: - Вот так, да? Хорошо?.. Хочешь так еще? Тянь готов кричать, потому что да, хочет - на этот голос у него особенный каменный ментальный стояк. Выгибается, приподнимая бедра, упираясь затылком в темную постель, принимает в себя и член, и язык своего брата. И ему охуеть как хорошо. Не дожидаясь никаких ответов, Хэ двигается еще и еще, ориентируясь по стонам, размашисто и сильно, и вскоре откидывается назад, скользя ладонями по мокрому крепкому животу, красивым ногам, наблюдая за тем, как легко и глубоко проникает его немаленький влажно блестящий член в тело брата. - Сладкий, такой сладкий... Мой дрянной мальчишка, как же я тебя люблю, - Хэ Чэн просто не помнит, не знает, хотел ли он когда-либо кого-то настолько же сильно. И он совершенно точно никому не говорил этих слов. Не выходя, он подхватывает младшего брата под спину, поднимая на себя, и Тянь откидывается назад, позволяя держать, приподнимать, крепко сжимая талию, и резко насаживать себя, так, что задница его упруго впечатывается в пах. Лицо у него пылает, с зацелованных губ сплошным потоком срываются хриплые стоны, ругательства на все лады и шумное дыхание. Он придерживается за плечи и двигается теперь сам, медленно, почти снимаясь с пульсирующего члена и так же опускаясь. Чэн прослеживает это глубокое проникновение, касаясь скользкой ложбинки между гладких ягодиц, своего члена и нежной кожи, плотно обхватывающей, растянутой вокруг него. Под него. - Подрочи мне, Чэн, - Тяня бросает в быстрый рваный ритм, он упирается лбом Чэну в висок, подставляясь под горячие руки, - одна между их животов, другая - сзади, дразнящая чувствительное место от копчика вниз ко входу в его тело, где совсем недавно Чэн ласкал его языком. И это совсем не стыдно, а только хочется больше и сильнее. - Поцелуй меня! И нет ничего лучше исполнить его приказ, вжать его в себя, с силой насадив последний раз, пока он кончает, напрягаясь как струна и дрожа, обливая спермой сжимающую его руку, и кончить самому, едва успев выскользнуть из него... *** Город не отпускает их - дорог просто нет, но к случайностям и "злому року" у них обоих особое отношение. Они занимают столик у окна, как любит Чэн, в самом дальнем углу, в небольшом ресторанчике на хрен-знает-каком этаже с видом на весь город, превратившийся в большую лужу. Взглянув первый раз отсюда в окно, можно поймать нехилый страх высоты, даже если его и не было раньше. Хочется скорее сесть, как-то закрепить себя в пространстве, хотя бы вцепившись в вилку и край стола, комкая бежевую скатерть. - Охренеть... - Хэ-младший хотел бы сейчас оказаться там, поближе к земле, в той Чэновой кафешке, откуда вчера тот притащил ему еду. Но сейчас туда добраться смог бы только тот, у кого имеется пара хороших болотных сапог. - Если хочешь, потом можем спуститься в магазины, тут их полно, как ты любишь. Тянь какое-то время не отвечает, с аппетитом ест своих острых кальмаров, и Чэн просто расслабленно наблюдает за ним. Синяки у него под глазами никуда, конечно, не делись, даже стали еще больше. На нем черная футболка, драные на коленках джинсы, навороченные модные кроссовки на толстой подошве и новая легкая куртка - ничего такого, одет он как всегда, вот только под воротником этой куртки у него следы Чэновых жадных поцелуев. Отсюда ему видны только два, они прячутся у ключицы, сверху и под нею, где его запах особенно теплый и сладкий, родной до головокружения. Тянь смотрит то в тарелку, то в телефон, то в окно, то в зал на других посетителей так же, как раньше. Смотрит куда угодно, но только не на старшего брата, недостойного его внимания. Будто бы его здесь и нет. Чэна невольно пробивает озноб, начиная утягивать его обратно в старый кошмар. - Тянь?.. - Мм? - не отрываясь от еды, он поднимает на него отстраненный взгляд. - Что? Чэн все еще не понимает. - По магазинам хочешь? - Не, - он залпом отпивает почти половину большого стакана своего напитка со льдом - нерастаявшие кубики приятно перекатываются в бирюзовой жидкости. Облизывается и вновь втыкает в экран телефона, что-то быстро печатая. Вся многолетняя выдержка и профессиональный покерфэйс, который он мог держать в ситуациях, когда буквально висели на волоске чьи-то жизни, летят к чертям. Рука, как заклинивший механизм сжимает стакан с минеральной водой. Сейчас он лопнет, и пожалуйста, пожалуйста.., пусть один из осколков попадет ему в сердце и сделает его отныне и навсегда бесчувственным. Это единственное, о чем он молит. В глазах начинает рябить настолько сильно, что не сразу видит подсунутый ему под тарелку чужой телефон, не сразу слышит голос. - Что? - он не слышит даже себя. - Я говорю, я хочу вернуться в номер. Чэн переводит дыхание, тупо глядя на экран, в их с Тянем чат, в котором существует только одно сообщение. Время его отправки - сейчас. Он перечитывает его несколько раз, прежде чем до него доходит смысл. Какие нахуй покупки? Хочу трахаться с тобой. Только попробуй сказать, что не хочешь Хочу тебя прямо сейчас, понял? Ты мне блять должен и будешь терпеть мои кривые минеты, пока не научусь Тянь смотрит на него немного испуганно, заметив перемену в состоянии и настроении. Взгляд его больше не плавает, не избегает, он ждет ответа. Но дожидается только взгляда. Улыбается, как улыбался когда-то прежде... Какое будущее их ждет? Смогут ли они жить обычной жизнью, в общепринятом понимании? Есть ли у них шанс завести нормальные отношения, вырваться из этого?.. Но ведь желают вырваться только оттуда, где плохо. А их души оказались покалеченными навсегда, выдерживающими существование только бок о бок, но никак не порознь.