Это тоже пройдет

I don't know what more to ask for I was given just one wish

      Раньше, когда кто-то упоминал о том, что почти не общается со своим родным братом или сестрой, живя при этом под одной крышей, это вызывало у Тяня настолько сильное непонимание, будто он вырос в каком-то другом мире. С совершенно другим культурным кодом. Он не представлял себе, как возможно не иметь ничего общего с самым близким человеком. Быть не в курсе, что ему нравится, не иметь никакого отношения к его жизни, интересам и печалям. Осторожно пытался вообразить каково было бы, заживи вдруг они с Чэном просто как соседи, - и не мог. То, что для других это все было нормальным, пугало его как космическая пустота. Невозможностью хоть какой-то жизни в ней. Из-за этого он чувствует себя посвященным в какую-то темную тайну. Знание, которого он не просил. Секрет, быть причастным к которому ему выпало случайно и который он вынужден хранить в самой глубине своей души всю жизнь. Не то, чтобы он имел желание обсудить это с кем-либо... Никто, конечно, не подозревал его в каких-либо возможных странностях. Но, может быть только оттого, иронизировал про себя Тянь, что он позволял себе лишь вскользь отметить факт более близких отношений, если спрашивали, и, естественно, умалчивал о том, как не единожды почти кончал у своего брата на руках, вот это он молодец, да. А теперь он живет и не верит в то, что с ними происходит. Что он оказался-таки в космическом пространстве и не умирает. Как-то продолжает существовать. Делает, наверное, какие-то дела. Даже ходит на учебу. Курит пачку за пачкой, зная, что ему влетело бы за такое, слушает лекции, дочитывает книгу, начинает другую. Выбрасывает пустые флаконы из-под шампуня, тоника для лица, другой ерунды. Начинает новые, новую тетрадь, еще одну. И еще. Это все структурирует время хоть как-то, создает видимость того, что он не стоит на месте, а движется, меняется. Волосы его становятся длиннее, сам он становится старше и выше. Но вот легче ему никак становится. Тянь чувствует, как что-то копится у него в груди за сердцем. Вот-вот - и этого будет через край, еще чуть-чуть. Возможно, нужно подождать. Дочитать еще одну книгу, может, сдать очередной экзамен? Может, следующий? Все еще недостаточно. Недостаточно для того, чтобы не было к себе больше никаких вопросов. Он не дает себе сорваться, потому что пока еще может это выносить. Поэтому, ждет последней капли, чтобы его размотало уже нахуй, господи ты ебаный боже!!! Чтобы орать. Чтобы, возможно, броситься к Чэну и разбить его невозмутимое лицо, чтобы кричать до срыва связок все, что думает. Он почти два года живет в своей дисфории как неизвестно зачем призванный к жизни мертвец. Терпит, терпит, терпит. И он больше не может так. Знает, осталось совсем немного до его предела. А потом что-то будет, что-то случится, и ему будет легче. Обязательно. А если нет, то таблетки ему станут выходом. Волнения или сомнений по этому поводу у него нет. Простое и спокойное решение, единственное, в чем он точно уверен и просто ждет определенного часа. Боли он не хочет, крови тоже. Он хочет просто уснуть. Выспаться уже наконец без муторных, не дающих отдыха, снов. Черт его знает, почему нельзя этого сделать не дожидаясь переполнения всем тем, что кипит в его голове, в каждой его клетке, отражается в глазах. Может потому, что он еще на что-то надеется? И на самом деле очень хочет жить. *** В Гонконг они прилетают вымотанными дорогой, скверной погодой и издерганными непривычно долгим нахождением друг с другом. Выйдя из аэропорта, сразу попадают в такую же стихию, из какой уезжали. Ветер швыряет обрушивающуюся с небес воду беспощадно и зло, и конца этому не видно. Тянь сутулится под Чэновым пиджаком, на угрюмом лице недовольство, но он не отказывается от предложенной вещи, запротестовав только по началу. Теперь стоит, мысленно проклиная все на свете, и это, кажется, может почувствовать любой, даже не обладая сверхспособностями. За время, пока они ждут машину, совсем недолго, Чэн все равно успевает развлечь себя приобретенными мазохистскими самообольщениями, живущими в нем уже привычной тянущей тоской. Пока можно - ни одной мысли о работе - он смотрит чуть издали на брата и думает о том, как согрел бы его колени и пальцы, усадив куда-то повыше, может на кухонную тумбу. Целовал бы беспорядочно его ноги поверх плотно облегающей их джинсы, а там, где нарочно порвана ткань на бедрах, касался бы кожи языком. Вдоль, влажно и чувствительно. И родные руки опустились бы ему на плечи... На важную встречу, на которой их хотел видеть отец, они, конечно же, опаздывают. На целые сутки. Они получают официальный выговор и теперь могут отправляться на все четыре стороны. "Вы здесь больше ни за чем не нужны", - большего для них не находится. Когда их выпроваживают из офиса, Чэн чувствует от этого такое облегчение, что почти больше не ощущает усталости. Спускаясь в лифте с безмолвными работниками, он бросает взгляд на Тяня. Тот стоит у противоположной прозрачной стены, - и вдруг слегка улыбается ему, украдкой разделяя с ним этот момент. И Чэн залипает в этом моменте, остается в нем навсегда, как мушка в янтаре. Ему так хотелось бы узнать, как же его младший брат справляется столько времени, если сам он держится еле как. Нормально, вообще, чувствует себя, находясь с ним так близко без возможности обсудить всякую важную ерунду и посмеяться над только им двоим понятными шутками? Не прикасаясь, постоянно держа жесткую дистанцию, чтобы даже случайно не почувствовать исходящего тепла. Раньше кто-то из них уже давно положил бы голову на плечо или колени другому, протянул руку, чтобы поправить прядь волос, воротник или чтобы убрать со щеки смоляную ресницу. Толкнул бы коленом под столом случайно или в шутку. Да сделал бы что угодно. Он знает, что у Тяня за это время появились друзья. Какая-то личная жизнь. И теперь он иногда даже улыбается, глядя на экран телефона, когда ему присылают что-то пестрящее обилием смайлов и восклицательных знаков или бесящиеся анимированные стикеры. Улыбается и на чьи-то совсем короткие сообщения. Он не подглядывает, просто Тянь набивает ответы сидя в непосредственной близости к нему, и в Чэне в этот момент кто-то безумно кричит: "Нет, дружи только со мной!". Нет, будь только со мной! Будь моим. Посмотри на меня! Я - твоя личная жизнь. Он предполагает, что брат, источая темную злость, так похожую на свою, рад бы вернуться в аэропорт прямо сейчас и даже будет настаивать на этом, несмотря на усталость. - Сдохну щас, как спать хочу, - вопреки ожиданиям тихо говорит Тянь. А это значит, на эти полтора дня они остаются здесь, в Гонконге. И вариант просто проспать их в номере одного из отцовских отелей - один из лучших. *** - Здесь недалеко кафешка, в которой я всегда обедаю, когда приходится оставаться. - Иди один, - сухо отзывается Тянь. - Тебе понравится. Там вкусно готовят, правда. - Я не пойду. - Еще там есть мороженое, как ты хотел. Много разного и... - Уже не хочу, - перебивает, не отстраняясь от оконной рамы, упершись в нее лбом. Стоит так с тех пор, как они пришли - сумка с его вещами валяется рядом, Чэнов пиджак, темнеющий успевшей намокнуть тканью, все еще на нем. Но Хэ-старший умеет побеждать детские капризы. Надеется, что еще не разучился. Подходит ближе, бросая на стол пачку сигарет, становится совсем рядом, глядя туда же, куда и брат, на нагромождение разномастных вывесок за окном и мокрую дорогу. - Ладно... Выбери что-нибудь, и закажем. - Чэн, - один из разов, которые можно пересчитать по пальцам, когда обращается по имени за все это время. Поворачивает голову, впериваясь близким пристальным взглядом. - А со своими "клиентами", - он вдруг злобно оскаливается, выделяя это слово, - ты такой же, как со мной, да? Сначала мягок и только потом позволяешь себе ярость? - Тянь... - Но сомневаюсь, что несговорчивым дарована быстрая смерть. А для меня какой заготовлен вариант? Чэну будто прилетает по лицу и одновременно по сердцу. Непроизвольно сжимаются кулаки, и он, в кои-веки не сдержавшись, дергает Тяня к себе, грубо комкая футболку и полы своего пиджака около его горла. - Сто раз объяснял тебе, - произносит он глухо и медленно в самое лицо. - Но каждый раз ты слышишь, блять, что-то свое! Каждый, сука, долбаный раз! - Чэн с силой встряхивает его. От движения мокрые волосы, небрежно зачесанные наверх, спадают обратно. Тянь, окаменев, дышит коротко и поверхностно, будто боясь лишний раз шевельнуться, мертвой хваткой вцепившись в руки брата. В полумраке глаза его темны, как спелая черешня. Они, огромные, блестят на бледном лице. Но блеск этот неживой, нефтяной и жирный, будто на густой черной остывающей крови... И это пугает. Чэн знает, как выглядят отчаяние и настоящая безысходность, доводилось видеть. Это на самом деле страшно. Потому что он видит их в лице у брата. И их там быть не должно. На таком юном красивом лице эти эмоции выглядят так противоестественно, что Чэн только смотрит и смотрит в подернутые изнутри ужасом принятия чего-то неминуемого глаза, что ловят блики уличной неоновой рекламы, и лихорадочно ищет хоть какой-то выход из сложившейся ситуации. - Я никого не убивал, - повторяет в миллионный раз Чэн, смягчаясь, но продолжая держать его за одежду. Он смертельно устал от этого всего и не хочет ничего усугублять. - Что ты со мной сделаешь, если будет не по-вашему? - ровным шепотом спрашивает Тянь, будто не слыша сказанного, следуя какому-то сценарию в своей голове. Говорить громче им не нужно, ведь они стоят нос к носу, так, что озноб перекидывается от одного к другому, пробирает теперь обоих. - Сделай прямо сейчас. Сделай что-нибудь со мной, - замкнувшись на своем, твердит его младшенький, впиваясь пальцами в предплечья. Чэн никогда не видел его в таком состоянии, никогда тот не был склонен к истерикам, но потакать он не собирается даже на этот раз. Мягко отталкивает, без труда убрав от себя его руки. Развернувшись, отходит в сторону ванной, а в следующее мгновение на рефлексе, въевшимся в подкорку, ловит влетающее в него тело. Будет падать сам, но смягчит падение Тяню, который кидается на него, будто сорвавшись с цепи, толкает изо всех сих, замахивается кулаком. Хэ-старший не оказывает сопротивления, только уворачивается. Он может вот так долго, если нужно. А оно, по всей видимости, нужно. Но без всякого перехода, вместо выставляющего челюсть удара, Тянь обхватывает за шею и прижимается горячими губами к его рту несколько раз, отрывисто, проходясь языком. Чэн не реагирует, остаётся бесстрастным, только несмотря ни на что придерживает брата за талию, будто в холодной его голове нет мешанины, будто он контролирует ситуацию, и эмоциональные взрывы - чуждое для него состояние. Это выводят Тяня из себя, он кричит: - Да поцелуй же меня! - снова яростно бьет по груди, будто в закрытую дверь, хватает за гладкие волосы, еле выговаривая в бешенстве: - Что тебе стоит, блять?! - Нахер иди с этим, понял? Мне осточертели твои крайности за весь этот год. Судя по всему, настало время назвать вещи своими именами, озвучить, наконец, то, что с ними так давно происходит. Столько всего было, что, наверное, им можно поговорить об этом прямо, только если они не собираются дальше делать вид, что ничего нет. А Чэн точно не собирается. В этой темной комнате отеля сейчас что-нибудь да решится. К чему-то они да придут. - Определись со своими желаниями. Хочешь ты меня или ненавидишь. Понимаю, что одновременно, но придется выбрать, Тянь. Если второе, то нужно прекратить вот это, эти твои провокации. Не нужно больше... Это плохо для нас обоих. Для меня ты все еще мой Тянь, мой самый родной и любимый, и будешь им всегда. Что бы ни произошло, при любых обстоятельствах, - чем дольше он говорит, тем больше Тянь сковывается, ловя каждое слово. - Ты отталкиваешь изо всех сил и закрываешься, но продолжаешь испытывать меня, прося, уж не знаю, осознанно или нет, нежности и прежнего к себе отношения. Я понимаю почему и зачем, но не могу поддерживать эту игру зависящую от твоего настроения. Она жестокая. В первую очередь для тебя. - Просто съеби отсюда, - сдавленно проговаривает Тянь, с досадой качая головой. - Вот, именно об этом я и говорю, - Чэн вскидывает руки в немом восклицании. - Так больше нельзя. Если я могу потерпеть, то не издевайся над собой, пожалуйста. - Уйди, - его трясет. - Уйди. Хэ оставляет его стоять соляным столбом из противоречивых желаний, действительно уходит. Конечно же видит, как слезы катятся по его лицу, не искажая черт, капают с подбородка. Он бы вытер их, он бы обнял, он бы... Но просто разворачивается и, прихватив сигареты, выходит, закрывая за собой двери. *** Как никогда первая затяжка приносит облегчение. Он не волнуется, нет, просто это все слишком. Слишком много Тяня за эти сутки, его и своих нервов. Слишком много этого незнакомого страшного взгляда будто из невозвратной бездны. Он видит этот масляный больной блеск и обреченность, заполонившую до краев, как улицы заполнил парящий душный воздух перед новой стихийной грозой, что будет не скоро, нет, это происходит уже, в данный момент. Мысли мечутся, не могут остановиться на чем-то одном, дрожь все сильнее от того, как сильно его тащит назад. Вернуться. Предотвратить что-то. Отыграть все обратно. Все же заставив себя дойти до знакомой кафешки, он покупает всякой всячины наугад, что-то же из этого должно прийтись Тяню по вкусу? Если откажется есть и сегодня, он его просто прибьет... Завернув пакет с горячими коробками с едой так, чтобы туда не попала вода, он старается спешить. Перебежками от навеса одного магазинчика к навесу другого, от тента над пустующей до утра овощной лавки до козырька закрытой пекарни. Толку от него никакого, поэтому особо сильный шквал ливня ему все же приходится переждать за дверями круглосуточного супермаркета. Наблюдая за бурлящими потоками на проезжей части через грязное стекло, сплошь залепленное рекламой, Чэн не к месту думает о том, что ни один секс в его жизни не вызывал в нем тех эмоций, той отвинчивающей башку страсти, возбуждения до трясущихся рук, того, что было тогда, когда он просто держал в своих объятиях младшего брата, пока тот терся об него в одежде. Осмелев, привстав на колени, крепче; пока просил поцеловать себя... Там, в схлопнувшемся вокруг них пространстве Чэн позволял себе опустить ладонь на его ягодицы и крепко сжать, слыша в одной из версий воспоминания стон, окончательно развязывающий руки, а не дверной звонок, который оборвет все раз и навсегда. Оставит их ледяными и непробиваемыми. Замкнутыми и злыми. Извращенными. В другом варианте все складывается чуть иначе, длится чуть дольше. Горячо, мокро, тесно и сладко. Но ни в одном из сценариев, как и в реальности, Тянь не успевает получить разрядки. Он исчезает с его колен в один момент, оставляя без тяжести своего тела и тепла, и этот контраст настолько резкий и отрезвляющий, будто Чэна выставили на мороз. Он все так же слышит его голос, не разбирая слов, и по какой-то причине никогда, никогда не целует его в губы, чего Тянь так отчаянно хочет. Он ни за что больше не будет с ним так жесток, не заставит просить в следующий раз. В следующий раз... Как он мог быть таким легкомысленным? Уйти, бросив его одного в том состоянии, понадеявшись на воспитанный им самим характер. Он и сейчас все еще надеется, что глаза самоубийцы, уже перешагнувшего грань в своем решении, ему показались. Померещились, господи, пожалуйста. Сослепу, от усталости. Впору горько засмеяться, если сможешь, конечно, хладнокровный господин Чэн. Хорош воспитатель, сам пришедший к выводу, что смысла жить нет, если так все и продолжится. Так чего ты хочешь от практически своей копии? *** Он не может разобрать - тишина в номере или нет? Остановившись на секунду, с трудом задерживает загнанное тяжелое дыхание, чтобы прислушаться, но грохот сердца перекрывает любые звуки, разламывает болью ребра. - Тянь! Телефон его валяется на кресле, модная новая куртейка комом на полу, но его самого здесь нет. Кинувшись через все помещение, Хэ рывком открывает дверь ванной комнаты. Мокрые волосы. Горячая мокрая спина под руками. А Чэн холодный. Ледяной. Но Тянь, если и был ошарашен, то все равно обнимает брата в ответ. Он тоже мокрый, потому что несся под ливнем и весь насквозь промок, поэтому нужно вытянуть водолазку из-под пояса его брюк, согреть ладонями, забравшись ими под сырую ткань буквально по локоть. - Блять, Чэн... - он утыкается лицом ему в шею. - Я так скучаю по тебе. - И я по тебе тоже, хороший. Нет ничего легче и естественней сказать чистую правду, когда так жаждешь этого. Будто отдирая корку от старой раны, за которой не новая тонкая кожа, а брешь, из которой сияют скопившиеся внутри звезды. - Так скучаю... - Чэн льнет губами к виску, аккуратно убирая от него прядь челки. Не может оторваться, дышит им, сжимая еще крепче, прикосновение за прикосновением по заострившийся скуле, по нежной щеке вниз. Продолжая обнимать, приподнимает его голову за подбородок. Рука будто сама собой стискивает гладкую челюсть и, скорее всего, это больно, потому как Тянь напрягается, будто в слабой попытке отстраниться, но Чэн уже накрывает его губы, зажимает своим. До вспышек под веками вдыхает его запах. Целует, не давая двинуться, и не смягчается, пока не чувствует, что Тянь подстраивается под этот жёсткий, совсем не деликатный поцелуй. Только выдыхает судорожно и впивается в лопатки, всухую сглатывая, открывая рот шире. Принимая то, что есть, что дают. Губы его алые, упругие, искусанные. Идеальные. Идеальные потому что, его, Тяня. Целовать его - лучшее, что есть на свете. - Прости... - Чэна отпускает страх, головокружение, вся боль. Он прижимается лбом ко лбу. - Прости, пожалуйста. - Поцелуй меня еще. Так, как хочешь, - просит Тянь как сотни раз в воспоминаниях. Как наяву. И Чэн, рывком усадив его на тумбу около раковины, целует.