Снова новый день

Громкий хлопок дверью отрезал Куромаку от криков, визгов, музыки и время от времени раздававшегося маниакального смеха, оставляя клона в относительной и долгожданной тишине. Треф подлетел к настенной аптечке, резким движением открыл ее и принялся наскоро копаться в ее внутренностях. Ухитрившись вынуть спирт, не уронив остальное, он захлопнул ящичек, забыв и о пластырях, и о вате, и о защелке на входной двери. Предательски трясущиеся руки схватились за зеркальный шкафчик, и через мгновение с острым звоном в раковину упало лезвие. Но треф не услышал — в голове набатом било осточертевшее «Нельзя. Испортить. Праздник.» Разумеется, «праздник» приклеился волей календаря — на его месте могло оказаться что угодно. Однако ничего, абсолютно ничего нельзя было портить — лишь планировать, помогать, организовывать, следить и способствовать. Выходило наоборот. Вакуум изолированной тишины отдавался в похолодевших конечностях, согреть которые было невозможно: дома и так было слишком жарко, и чувствовали это все, кроме Куромаку. Изнутри до тошноты скреблось по ребрам, медленно стесывая с костей мясо и смешивая его в единый ком с внутренностями — если бы треф сегодня ел, его бы вывернуло. С каждым вздохом, коротким и поверхностным, становилось хуже. Ощущение вакуумности лишь усиливалось, и Куромаку спешил порезаться, словно это бы открыло доступ к свежему воздуху. В пару движений треф закатал рукав, чуть не порвав его. Бледная кожа была покрыта уже безболезненными красными полосами относительной давности, ведь в Новый Год он хотел войти без одной вредной привычки. Не вышло. Куромаку решительно схватил лезвие, но отчего-то рука дрогнула в сомнении будучи уже занесенной, в последний миг. И именно в мгновение промедления открылась дверь. Ошарашенный взгляд ударил в самое сердце. Пик мгновенно подскочил к Куромаку и с силой выбил острие из подрагивающей руки, с режущим звоном приземлившееся под ванной. Срочно пошутить. Сказать наивную глупость, жалкую, неправдоподобную ложь — только горло забила несглатываемая наждачка, не позволяющая выдавить ни звука. А в голове образовалась глухая тишина, и Куромаку лишь тупо смотрел ответ, невольно сжимаясь под прямым взглядом. Глаза напротив пылали злобой, непониманием, и от жара чужих эмоций становилось абсурдно теплее. В них отражалось еще неясное, яркое чувство, и в попытке понять его Куромаку не отрывал взгляда от лица Пика. Он не слышал сказанных слов, не видел жестов, словно страх лишил его разом всех чувств. Тяжелое осознание удушающей горечи и ядовитой жалости в темном взгляде навалилось внезапно, пробуждая от неясного бездействия. В ванной уже никого не было. Через силу сглотнув ком в горле, Куромаку глубоко вдохнул. Ватное тело медленно скатилось на пол, опираясь спиной на бортик ванной. Руки мелко подрагивали, а под кожей ударенной кисти расплывалось кровавое пятнышко. Ни сил, ни желания резаться не осталось, хотя до лезвия вполне можно было дотянуться рукой. Куромаку не мог заставить себя его коснуться — вдруг пробило страшным отвращением. К трусости, слабости, малодушию, глупости. Он просто не мог заставить себя коснуться предмета, символизирующего все его проблемы. Его не волновало, что кто-либо из клонов может найти острие, не думал о возможных вопросах. Множество зудящих мыслей казались белым шумом. «Проблемы меня будущего не мои, ведь я сейчас и я потом не факт, что один человек. А проблемы незнакомого мне парня меня не волнуют» Куромаку бы улыбнулся вспомнившемуся отрывку из мультика, который смотрел Вару. Но сейчас ему до ужаса хотелось в это верить, а еще больше хотелось как можно дольше оставаться отвратительным самим собой и никогда не узнавать, что ждет его за дверью.