Снова новый день

Общая атмосфера угнетала. Тянуло как можно скорее убежать к себе, запереться и выкурить оставшуюся половину пачки сигарет за раз. Коронный осуждающий взгляд Феликса давил, хотя обращен он был на Вару. Кажется, валет пик снова обидел Зонтика. Куромаку не разбирался, чем именно. Даже не помнил, что сказал в поддержку коллективному неодобрению. Рубашка раздражала кожу, цепляясь за края ран. Треф мечтал содрать с себя раздражающую ткань и с наслаждением расчесать руки в кровь, сдирая засохшие корочки. От одной мысли об этом кожа зазудела пуще прежнего, и пришлось закусить щеку в попытке отвлечься. — Ребят, может прогуляемся? — внезапно предложил Феликс. Куромаку всегда поражался его способности к смене настроения. Иногда оно напоминало биполярку, но такие случаи можно было сосчитать на пальцах одной руки. — Развеемся, да и погодка что надо! Объективных причин отказаться ни у кого не нашлось. Яркими, крупными мазками рисовался бы такой день: облепиховое солнце радостно делилось своим светом с благодарными растениями; их листья, зеленые, блестящие, словно впитали в себя всю жизненную силу земли; светлеющие голубые небеса оттенялись белесыми облаками, плывущими в океане воздуха, подгоняемые свежим ветерком; разноцветные отблески светила в бесконечных окнах многоэтажек наполняли город цветными бликами — и все дышало предчувствием летней беззаботной теплоты. Куромаку с удовольствием променял бы чистейший воздух на темный табачный яд. Клоны, в общем, радовались славной погоде и времяпрепровождению в парке. — Я маньяк, я тебя убью! — радостно кричал Вару, гоняясь за Зонтиком вокруг вмиг опустевшей детской площадки. Феликс переглянулся с трефом. Король слегка пожал плечами, и валет вздохнул — сил разнимать клонов не было, да и смысла особо тоже. Оба прекрасно понимали, что максимум минут через десять Вару найдет новые причины цепляться ко всем и каждому. Габриэль подбежал к карусели, неловко умещаясь на маленькой сидушке. Вскоре к нему присоединился Данте, затем Ромео и Феликс. Маленькая детская каруселька со скрипом раскручивалась, даря неподдельную радость подросткам. Феликс наконец смог расслабиться — последнее время он постоянно занят общественными делами, помогая серому. Даже больше, чем думает. Переборов желание составить компанию большинству, Куромаку переворачивает хлипкие качели и садится, слегка раскачиваясь. Ноги все равно скребут о резиновое покрытие площадки. Горло саднит, и рука на автомате лезет в пустой карман за красной пачкой. Почувствовав острый взгляд, Куромаку резко поворачивается. встречаясь с фиолетовыми глазами. Слева на скамейке сидит Пик, и трефу на мгновение кажется, словно он маленький ребенок, за которым следит злой от усталости родитель. Куромаку не тушуется и смотрит в ответ настолько долго, насколько позволяет осторожность. К гляделкам треф привык и старался не обременять себя мыслями об их многозначности. Изучающе вглядываясь в лицо напротив, без особых усилий делая равнодушный вид, он пытался угадать цель странного поведения короля. В последние часы уходящего года ничего так и не произошло. Превозмогая паранойю и слабость, Куромаку отскреб себя от холодной плитки через треть часа. Никто особого внимания на его отсутствие не обратил, а притащенное Ромео шампанское притупило логику и сузило круг интересов клонов. Пик мрачно пил из собственной бутылки в самом углу, распространяя ауру ненависти к человечеству — иными словами подозрительно не выглядел. В остальном ночь серый помнил плохо. А через пару недель Куромаку стал сомневаться, не приснился ли ему тот случай. В поисках доказательств реальности произошедшего серый даже полез под ванну, но лезвия не обнаружил. Никаких следов на теле оставить он не успел, а Пик вел себя как обычно. С одной стороны это было неудивительно, с другой — не могло ни подтвердить, ни опровергнуть строящиеся в голове теории. Спустя жалкий месяц Куромаку сорвался, и отсутствие лезвия не помогло. Он заперся в спальне, пытаясь запихнуть раздирающие грудь эмоции внутрь. А в следующий момент на столе под багровым циркулем образовывалось кровавое пятно. Боль не казалась сильной, но порыв и непривычный инструмент лишь усугубили ситуацию: из нескольких узких, глубоких ран яркая кровь струилась тонкими ручейками, капая с локтя на покрытую бумагами различной важности поверхность. Паника охватила трефа с опозданием на минуту. Сопротивляясь истеричному порыву, он закрыл глаза и пару раз медленно вздохнул. Эмоции улеглись, уступая место осознанию жгучей боли. Действовать надо было быстро, но аккуратно. Благо за томом «Научной организации труда» остался почти пустой бутылек со спиртом, и пара обрывков ваты нашлась за «Государством и революцией». Страшнее всего было выносить темный пакет, забитый окровавленными бумагами. Но Куромаку повезло — так же, как повезло беспалевно забрать бинты с пластырем из аптечки. За обедом никто ничего не спросил. Первичное облегчение сменилось липкой тревогой, стоило заметить пристальный взгляд с противоположного конца стола. Тяжелый, горящий, подозревающий, он облизывал с ног до головы в поисках улик. Задержавшись на чуть опухшей от слоя бинтов под тканью руке, фиолетовые глаза вернулись к лицу. Дыхание у трефа перехватило, и он отвернулся, насильно глотая пресный суп. В тот момент казалось, будто Пик знал абсолютно все. Этим же вечером Куромаку купил новое лезвие. Через три недели все повторилось — срыв, паника, взгляд. А еще через две Пик опроверг взаимосвязь селфхарма и взглядов, пялясь без причины. Это позволило вздохнуть свободнее, скинув иррациональный страх. В конечном счете, восьмой ничего не предпринимал и не говорил, а подходить к нему с вопросами треф не собирался. Тем не менее, без какого либо очевидного повода, гляделки продолжались, и серый больше их не избегал. Гладкий асфальт парковых дорожек под ногами сменился на неровную гальку, казавшуюся острой даже через подошву. Солнечные блики, отражающиеся от поверхности воды, слепили. Серый снял очки. Феликс с Зонтиком побежали на причал, в то время как Куромаку остался рядом с Вару — четвертый со вторым негласно разделились, присматривая за валетами. Сзади всех шел Пик, излучая почти осязаемую ауру агрессии. Под ее воздействием Вару угомонился, нутром чувствуя — любой неверный шаг может закончиться печально. Треф не знал, специально ли Пик помогает справиться со своим валетом. Благодарить его, в любом случае, серый не собирался. — Уже теплая! — заключил Зонтик, свесившись с края причала и потрогав воду. У трефа по спине пробежали неприятные мурашки. — Давайте искупаемся! — воскликнул Феликс. Его воодушевление не предвещало ничего хорошего. Большая часть клонов радостно восприняла предложение, спеша к берегу реки. — Куро, давай к нам! — уже с причала позвал желтый. Не может быть, вода не могла успеть прогреться… — Спорим, в этом году я тебя обгоню? Игриво подмигнув, Ромео принялся активно сбрасывать розовые тряпки. Треф притормозил. — Я не хочу. — Почему? Ты же любишь плавать! — заметил очевидное Габриэль. — Я что, одерживаю техническую победу? К горлу подступил знакомый комок. Врать отчаянно не хотелось, но если не придумать правдоподобную ложь, то его либо затащат насильно, либо он вызовет основательные подозрения, ведь плавать Куромаку действительно любил, и это знали все. Драгоценные секунды, пока все на причале отвлеклись на раздевание и пробу воды, утекали. Раны, словно желая о себе лишний раз напомнить, заныли. В голове стояла мертвая тишина. Скорее от неожиданности, чем от силы удара треф теряет равновесие. Очки выскальзывают из нагрудного кармана и приземляются на мгновение раньше прямо под выставленные на автомате руки. Резкая боль вспарывает ладони и колени. — Куро, все в поряд… Вару! Грязные камни впились в ноющую кожу. — Да что я, я уже отошел, когда он ебнулся! Медленно поднявшись, серый невольно сморщился. На кровь к ноге прилип мелкий камушек. Из стремительно влажнеющей ладони торчал небольшой скол стекла. — Куро, все хорошо? Вместо ответа треф с тоской посмотрел на останки оправы, валяющиеся словно старый мусор на слегка побагровевших камнях.

***

Куромаку апатично смотрел, как ледяная вода из крана утекает вишневыми струями в слив. От небольшой потери крови мутило и клонило в сон — видимо, скол попал в ладонную вену. Хотелось поскорее закончить и уйти к себе. На кухне его ждал Феликс, распотрошивший аптечку и внимательно изучающий разноцветные таблетки. — Так, надо продезинфицировать и наложить повязку. Там не осталось стекла? — Нет, все вынули. — Отлично, — максимально серьезно ответил желтый. Треф упал на соседний стул и положил травмированную руку на стол. Лицо Феликса посуровело — из разреза все еще подтекала кровь. — Может быть позвонить в скорую? Кровопотеря — не шутки. — Я знаю. Нет, не стоит, это же не ладонная дуга, в течении двадцати минут остановится. Ложь легко сорвалась с языка. Спорить Феликс не стал, без сомнения полагаясь на Куромаковский авторитет всезнайки. Треф отвернулся, пытаясь не смотреть на обработку. От мерзкой боли тошнило еще сильнее, а от неловких движений он невольно морщился, хотя из последних сил пытался сделать равнодушный вид. Горло зудело, и серый постарался отвлечься на желание покурить. Игнорировать повязку не вышло — пришлось повернуться и комментировать, чтобы отрегулировать степень давления. Все-таки лишиться руки не хотелось. За хлопком двери последовал тихий, никем не услышанный, пожалуй, кроме нас, шорох. Пол на ощупь не казался холодным. Желание свернуться клубочком и уснуть Куромаку преодолел вовремя. Нехотя и с трудом поднявшись, он закрылся на щеколду и подошел к окну. За толстым стеклом вечерело — яркий день приходил к столь же яркому финалу. Небеса, в преддверии сна, плотнее кутались в цветные облака. Палитра красок начиналась от золотистого обрамления вокруг Солнца и через розовато-красноватые оттенки переходила в фиолетовый отсвет. Достав спрятанную в столе пачку мягких как май, Куромаку распахнул окно и предусмотрительно выглянул. Удостоверившись, что все окна в этом ряду закрыты, он забрался на подоконник. Свежий воздух хлынул в комнату, вытесняя духоту. Закурить с перевязкой оказалось задачкой со звездочкой: достать сигарету забинтованной рукой оказалось невозможным, поэтому пришлось аккуратно перекладывать пачку в правую руку. Достав левой рукой заветную никотиновую трубочку, треф зажал ее в зубах, убирая пачку. С зажигалкой вышло хуже — перед тем, как поджечь кончик, серый ухитрился уронить ее два раза. Наконец раскурив, Куромаку закрыл глаза и с удовольствием затянулся. Ему вдруг показалось забавным, что в жизни у него все было точно также: чем проще задача, тем сложнее ее решение. Ненависть к себе плескалась внутри, но не вскипала как обычно. Да, он испортил всем прогулку. Но его вины в этом, по сути, нет. Хотя, если бы не Пик… Уже не важно, что бы было. Вину за происшествие повесили на Вару. Куромаку его не обвинял — серого никто даже не спросил, что именно случилось. Это только на руку, да и врать не придется. Мерзкий холодок прошелся по хребту — и когда он до такого докатился? Сваливать все на в кое-то веке невиновного валета. Обвинять во всем себя было привычно, но стоило подумать о насущных проблемах. Проблеме. Голос внутри тут же запнулся, не желая помогать, оставляя клона с наедине с мертвой тишиной в душе. Теплый ветерок утешительно потрепал по голове. Оранжевый огонек неспешно пожирал сигарету, и останки ее Куромаку стряхнул на улицу. С высоты вечно спешащие прохожие напоминали копошащихся в траве цветных жуков. Треф резко повернул голову, услышав щелчок. Дверь не поддалась чужому усилию, и ручка медленно из опущенного состояния вернулась в обычное. Через пару секунд можно было вполне усомниться в реальности видения. Затянувшись, Куромаку докончил сигарету. Перевесившись через подоконник, он затушил бычок о внешнюю сторону стены и отпустил его в свободное падение на грязный асфальт. Сознание не просветлело, и треф решил, что ничего страшного не произойдет, если подумает обо всем он завтра.