Снова новый день

Который наступил отчаянно быстро. Куромаку только вчитался в текст, на подкорке мозга зародилась первая, ленивая мысль, как в дверь постучал кто-то и позвал бодрым голосом выйти к остальным. Куромаку сжал губы и чуть было не огрызнулся. Затем тяжело сглотнул непривычную, чужеродную раздражительность. Ничего ведь не произошло, а он уже... Пальцы с силой трут переносицу. Это не он. Он просто не может быть таким, что он сделал за неделю? Пару раз в последний момент сглатывал желание огрызнуться, отложил работу на неопределенный срок и чуть не перебил всю посуду во время дежурства по кухне. Контроль утекал сквозь дрожащие пальцы, которые он старательно прятал в карманах брюк. Что дальше? Он не может подвести других. На диване становится жарко. Еще пару минут назад Куромаку хотелось укутаться в пиджак и завернуться в одеяло, а теперь казалось, что раздеться до гола не такая уж и плохая идея. Разумеется, в теории. В реальности же под боком сидит Ромео, и активно участвует в обсуждении. Фоновым шумом, но о чем же они говорили.... — Куро, ты какой-то странный. Что с тобой? — с детской непосредственностью и таким же громким, наивным голосом интересуется внезапно Габриэль, хлопая глазками. На мгновение кажется, что общественное внимание придавит насмерть. — Голова болит, — не врет. — Полагаю, от депривации сна. Я не смог корректно оценить объем работы, вследствие чего вынужден жертвовать сном. В следующий раз нужно будет выяснять тему подробнее, прежде чем утверждать срок. Куромаку кажется, что он несет полный бред, однако на половине речи большая часть присутствующих возвращаются к разговорам на более отвлеченные темы друг с другом. Привычный душный Куромаку. Разве что сам нарушитель болезненного спокойствия кивает отрывисто и желает получше рассчитывать время. Было бы похоже на неприкрытый сарказм, если бы это не был непосредственный Габриэль. Однако общее внимание скоро вновь концентрируется на одном из клонов. — Заявился, — фыркает Феликс. Пик лишь закатывает глаза и проходит вглубь комнаты. Дел у него предостаточно: дать подзатыльник Вару, рисующему страшно назвать что на страницах случайно схваченной с полки книги, потребовать, чтобы Данте подвинулся, уместиться на диване и молча тяжелым взглядом придавливать одного из присутствующих за другим. Куромаку смотрит на него, но как только чувствует ответное внимание, сразу же отводит глаза, встрявая в разговор о погоде между Феликсом и Габриэлем. В основном их беседа состояла из пространных объяснений закономерных метеорологических событий со стороны Феликса. Габриэль же смиренно ждал окончания каждого, кивал соучастливо и спрашивал "почему?". Всего-то через жалких три подобных уточнения Феликс был доведен до белого каления, и Куромаку пришел на помощь как раз вовремя. — Смотри, Габриэль, это же элементарно! Зимой холодно, потому что Земля отодвигается от Солнца. По эллипсу! Орбита же не идеальный круг, а вытянутый. Вот зимой мы на дальней точке, летом — на ближней. Поэтому и температура меняется. — А почему тогда в Австралии сейчас осень, а у нас весна? Они же тоже на Земле. Мы с Данте читали, что там наоборот времена года идут. — Потому что Австралия... Она... — запинается валет, однако вскоре продолжает с еще большим энтузиазмом. — Она в другом полушарии! Там орбита по-другому работает! У них свой эллипс! Вернее, у них та же орбита, но они с другой стороны, поэтому когда мы далеко, они близко. Это же очевидно! Куромаку переводит усталый взгляд на Габриэля, ожидая планомерного вопроса. Ни сил, ни желания поправлять чужие ошибки нет. — А поче... — У меня уши отвянут от этого бреда, — перебивает на полуслове грубый тон. Феликс поворачивается к источнику возмущений, и, хотя лицо его быстро приобретает выражение праведного гнева, на мгновение на нем могло почудиться облегчение от возможности не отвечать на новое "почему". — А перебивать — не вежливо! Какое ты имеешь право влезать в чуж... — С фанатиками не разговариваю, — тем же тоном отрезает Пик и встает, подходя к компании. Но не тут то было. — А мы бы с тобой и не заговорили, если бы первым не влез! Ты с товарищами как обращаешься, бессовестный?! Мы за тебя беспокоимся, а ты в ответ что? Перебиваешь? Я между прочим мир познать человеку помогал. Так ведь, Куро? Куромаку старательно делает вид, что профиль Габриэля волнует его намного больше разгорающегося спора. Однако проигнорировать прямое обращение он себе позволить не может. — Что тебе нужно? — довольно уверенно выдавливает из себя Куромаку, принципиальным взглядом впериваясь в лицо Пика, тратя на это, кажется, последние силы. Уйти бы поскорее... — Нужно поговорить. И не с этим, — Пик кивает на Феликса, отчего тот взрывается возмущенной речью, но его уже никто не слушает. — Пошли. Весомых причин отказаться нет. В глазах темнеет, когда пальцы цепляются за перила. Куромаку направляет невидящий взгляд куда-то в даль, делая вид, словно ждет первых слов от Пика, а не поддается слабости. Постепенно дымка перед глазами рассеивается, и Куромаку видит половину солнца, подсматривающего за происходящим на балконе из-за соседней многоэтажки. Пара вздохов уходит на осознание, что Пик рядом, но все еще молчит. Приходится повернуть голову. И только что пришедшему в норму взгляду, кажется, снова мерещится. Повисшую тишину разбавляет уличный гул. Но Куромаку не замечает ничего: он не слышит легкое шуршание листвы от игривого весеннего ветерка, не обращает внимания на выражение лица Пика, не осознает, что тело из жары внезапно бросает снова в холод. Серые глаза в неверии уставились на протянутую сигарету. В голове мгновенно стало тихо и гулко, так, что биение сердца отдавалось в висках. — У тебя скоро рука отсохнет. Замечание выводит из оцепенения. Куромаку хмурится и только сейчас замечает, что одной рукой все еще держался за перила, крепко до побелевших костяшек. Резко разжимает пальцы, и повернуть лицо обратно стоило последних моральных сил. — Выглядишь, как будто собрался сдохнуть прям посреди гостиной, — Пик фыркает и закатывает глаза, но его рука все еще протягивает спасительную отраву. — Отвратное зрелище. В пустой голове каруселью — нельзя. Нельзя подвести остальных. Нельзя оставаться слабым и больным. Нельзя показывать плохой пример. Нельзя поддаваться на провокации сомнительных асоциальных личностей. "Лицемер", — звонче пощечины воспоминание о чужом голосе. Дрожащие пальцы кратко касаются чужих, быстрым, дёрганым жестом забирая сигарету. "Наркоман", — набатом в голове, и сдавливающие виски боль и стыд перетягивают все внимание на себя. Куромаку не замечает, что и зажигалку ему отдает Пик. Не помнит, сам прикурил или тот услужливо подержал огонек. А потом — первая затяжка. Легкие наполняются до омерзения горьким дымом, но следом по груди растекается отвратительно мягкое тепло. Вязкое, непрошенное, но столь желанное облегчение успокаивает трясущиеся пальцы, снимает давящую на виски боль, расслабляет плечи. Словно ядовитый вдох способен снять груз ответственности с плечей. Куромаку ненавидит себя за это. За непроизвольно дернувшиеся в слабую улыбку уголки губ. За спокойствие, уютно расползающееся за ребрами. За маленькую, идиотскую радость, охватившую его. Но счастье улетучивается с выдохом мутного дыма в небеса, и в сознании остается место лишь для очередной порции стыда. Пик молчит, даже не придавливая взглядом. Чудится ли дернувшийся уголок его губ? Насмешливая ухмылка или вовремя сдержанный комментарий вряд ли могли оказаться страшнее того, что Куромаку желал самому себе в кару за столь низменное счастье. Но с физическим облегчением приходит осознание — дальше молчать нельзя. Туман в голове рассеивается, оставляя здравую, хоть и запоздалую мысль. Сказать хоть что-то. Нет, иначе. Сказать что-то правильное. То, что вернет контроль над происходящим. Куромаку совершенно не представляет, что он скажет, но ситуация вынуждает действовать. Последние мгновения на подумать — новый теплый вдох, еще глубже, чем в первый раз, почти до легкого головокружения. Удерживает дым внутри, протравливая легкие и отчаянно цепляясь за последний шанс придумать начало речи. Секунда, следующая, а за ними последует выдох и важные слова, которые позволят Куромаку снова стать идеальным. Ручка щелкает, и балконная дверь приоткрывается. В проеме появляется голова Ромео, и вторгнувшийся без спроса клон тут же встречается взглядом с Куромаку. Глаза округляются у обоих. Выдоха не следует. Горло деревенеет, не пропуская дым. Треф замирает, не в силах даже пошевелиться. Сигарета неспешно тлеет в его руке, а мгновение разоблачения, кажется, длится целую вечность. Однако время — понятие весьма относительно. Пока Куромаку впадает в запредельное торможение, теряя счет секундам, Пик реагирует довольно быстро. — Верни, — теплые пальцы резким жестом забирают сигарету, а голос от раздражения понижается почти до рычания. — Ахуели со своими принципами, бляди. А тебе что надо? Последнее уже обращенно к незванному гостю. — А я что? Меня Феликс попросил заглянуть. — Нахуя? — выдает Пик все также грубо, но с искренним негодованием. — Решил, что на него ты сразу быканешь, и ничего подслушать не удасться, — легкомысленно выдает Ромео, пожимая плечами. — А я еще, быть может, и сгожусь. И вообще, кто тебя знает. Вдруг ты тут Куромаку убиваешь, — он снова поворачивает голову к названному. — Куро, ты как? Бледный, как нетронутый снег. Хоть кивни, что живой. Куромаку смотрит все также ошарашенно и отрывисто кивает. Дым в легких уже не просто жжет — чудится, словно он загустел и пульсирует в такт сердцебиению. Перед глазами появляются цветные пятнышки, мешающие рассмотреть выражение лиц. — Ох, ну и навоняли. Что эта отрава вам всем сдалась, курили бы кальян... — Съебись, — гаркает Пик, закатив глаза. Голова Ромео исчезает за секунду до того, как Пик сразмаху пинает дверь — та с грохотом возвращает уединенность на небольшой балкончик. Следом пространство заполняет надрывный кашель. Куромаку выдыхает резко, горло обжигает, и тело само сгибается пополам в неконтролируемом приступе вытолкнуть грязные легкие наружу. Попытка вдохнуть свежего воздуха безуспешна, Куромаку лишь давится долгожданной порцией кислорода и заливается еще пуще. На глазах наворачиваются слезы. — Ты глаза на него выкатил, будто поразишь цитатой Ленина, не меньше, — фыркает Пик, пока по его лицу расползается мерзенькая ухмылочка. Впрочем, тоже не на долго. Дверь с размаху открывается, и воодушевленный возглась заставляет даже Пика вздрогнуть от неожиданности: — Все хорошо?! Пространный вопрос тонет в шуме улицы и последних потугах Куромаку выкашлять легкие. Феликс замирает на пороге, сканируя взглядом картину: согнутый пополам кашляющий Куромаку, Пик с сигаретой, дым. Его лицо озаряется пониманием — все происходящее кристально ясно. — Ах вот оно что! — Феликс делает шаг вперед, и в его голосе звучит праведное негодование. — Ты емало того, что сам травишься, еще и на него дышишь? Да? Решил, раз Куро такой правильный, надо его замарать? Ну и гад же ты, Пик. А ну дай сюда! Феликс тянется к сигарете, а от внезапности и общего абсурда Пик на мгновение зависает. Всего на долю секунды, почти не заметно — лишь пальцы, сжимающие сигарету, чуть вздрагивают, и на дне фиолетовых глаз мелькает неопределенность. Абсурдность внезапной ситуации не дает возможности разозлиться. Время словно спотыкается о последнюю секунду, и вместо того, чтобы размахнуться и ударить с размаху по порядком подзаебавшему за последние дни лицу Пик подносит руку к губам, неглубоко втягивая дым и выдыхая его в Феликса. — Вхсе... Нормкх... — пытается выдавить Куромаку. — Фуу, вонючка! — тут же отшатывается валет. — Куро, если что, я рядом! Феликс исчезает также внезапно, как и появился — лишь хлопает несчастной дверью, из последних сил выдерживающей испытания на прочность. Воцарившаяся на пару секунд тишина кажется особенно острой, неестественной после суеты и шума. Куромаку, наконец, справляется с собой: хватая ртом воздух, разгибается, вытирает слезы. И взгляд его сам собой перетекает на Пика. Тот все еще стоит с непроницаемым выражением лица, но на дне его глаз не привычная злость, чудится другая эмоция, распознать которую Куромаку не успевает. А затем нечто неуловимое меняет в чужом лице, и через секунду Пик сгибается пополам, заходясь в неконтролируемом приступе кашля. — Ебаная отрава... Блядь... — он пошатывается, пытается зацепиться рукой за перила, промахивается и вновь заходится в кашле. — Пиздец, ты... Ты как это... Пиздец... Пика разбирает еще хуже, чем Куромаку пару минут назад. Он продолжает материться, доходя в проклятьях до первооткрывателей табака, пока треф замирает. Все слишком быстро, слишком абсурдно и так... Так смешно. Из горла вырывается хрюк. Пик замирает, поднимает голову и вглядываясь в чужое лицо. Куромаку теряется и даже закрывает рот рукой. — Ты что, смеешься? — хмурится восьмой, пока голос его полон неверия. Треф качает головой, хочет что-то сказать, но вместо слов прорывается смех. Снова вырывается надрывный хрюк, Куромаку зажимает рот обеими руками, но это совершенно не помогает — пространство заполняет некрасивый, захлебывающийся, отвратительно искренний смех. Плечи трясутся, а зрение затуманивают слезинки от неконтролируемого хохота. — Я знал, конечно, что ты ебанулся, — Пик, уже откашлявшись, замер, наблюдая за тем, что происходит с Куромаку. Голос его старательно поддерживает грубость, но выходит скорее удивленно. — Но не настолько же? Восьмой отворачивается, тушит сигарету, которую до сих пор держал между пальцев о перила и бессовестно кидает вниз. Солнце почти скрылось за соседним домом, предвещая скорое наступление ночи. Где-то внизу резко гудит сигнализация машины, а люди суетятся и разговаривают, спеша поскорее вернуться домой. Куромаку никак не успокаивается. — Твою мать, — на грани слышимости выдыхает Пик и вдруг ухмыляется, качая головой. — И тебе смешно еще...