Снова новый день

Мало что изменилось за жалкий десяток шагов. Куромаку стоял у мусоропровода, гипнотизируя пресловутую пачку сигарет, словно какой-то наркоман. Словно? Сморщившись, треф было дернулся, но вновь застыл в неопределенности и зашипел от досады. Сколько можно ломаться! Былое спокойствие покидало его, и если бы он задумался о произошедшем, то поразился бы своей выдержке. Но думал он лишь о зависимости, вынудившей его пойти на унижение. Слабость повлекла за собой еще одну. И повлечет снова. И еще раз, и еще, и еще... — Хватит, — тихо выдавил сквозь зубы Куромаку. Он сжал руку еще крепче, чувствуя, как доламываются последние уцелевшие сигареты в запечатанной пачке. — Пропади все пропадом. Куромаку выбрасывает пачку с решимостью, граничащей с истерикой. Он не может себе больше позволять подобные слабости. Кто угодно может, кроме него. Нет, он сам вложил оружие шантажа в руки Пику, и он не может себе позволить идти у столь асоциальной личности на поводу. Он просто должен стать снова идеальным. Каким всегда был, примером для остальных, сильным и уверенным лидером, хорошим другом, надежным товарищем. Треф разворачивается и уходит, решительно оставляя вредную привычку в мусоре, вместе с треклятой пачкой сигарет, сыгравшей слишком большую роль в унижении его достоинства. Все последующие дни оказываются такими же скомканными, собственноручно помятыми и, по сути, выкинутыми в мусоропровод. Начиналось все не так плохо. Свербение в горле и легкий тремор рук ощущались, но не выходили за рамки, даруя иллюзию подконтрольности собственного состояния. Куромаку ложился позже, занимая себя работой, и вставал раньше. Первую пару дней ему удавалось оправдывать это здоровой бодростью, а не бессонницей. Дальше эйфория самоконтроля столкнулась с суровой реальностью. Никаких резких изменений не происходило, просто Феликс неуместно ярко улыбался, Габриэль слишком громко чавкал шоколадом. Просто Вару осточертел своими дурацкими шуточками, и Куромаку в последний момент сдержал порыв прикрикнуть на него, утыкаясь взглядом в пустую тарелку. Он еще ничего не успел взять или уже доел? Обед тянулся мучительно долго, значит, скорее второе. Вот и славно. Куромаку встает и молча уходит. Почти брошенная в раковину посуда отчаянно звякает, благо что не бьется. Просто неловкость рук. Острый взгляд прожигает лопатки, но треф не оборачивается, даже когда ему слышится собственное имя. Зонтик, увлекшийся рисованием, в полночь отправляется на кухню за новой чашкой чая и замечает лучики света из-под двери Куромаку. Смелости заглянуть в чужую комнату он набирается, пока чайник закипает. В коридоре душно, и валет открывает на кухне окно. Лишая себя шанса передумать в последний момент, он даже наливает вторую чашку такого же крепкого черного чая, только без сахара, не задумываясь, что наверняка их перепутает. Уже стоя перед дверью Зонтик мнется, стесняясь вторгаться в чужое личное пространство в столь позднее время, однако с выдохом он решается постучать. Правда руки заняты, приходится тихонько постучать ногой. От неприличия такого жеста Зонтик смущается до крайности — еще до того, как из комнаты выглядывает Куромаку. С минуту длится неясное молчание. Первым заговорить приходится Куромаку: — Тебе что-то нужно, Зонтик? — выдавливает максимально вовлеченно. — А, да, нет, я просто... — взгляд Зонтика цепляется за мятую рубашку на Куромаку, пока валет пытается сформулировать. — Мне показалось, что ты тоже не спишь, и я подумал... Может... Может ты тоже чаю захочешь. Куромаку стойко ждет, сжимая пальцы на дверной ручке до побеления костяшек, пока запинающийся клон договорит хотя бы одну мысль до конца. — Я работаю, — чуть улыбается король, хотя через мгновение лицо вновь принимает странное выражение. Не строгое, скорее усталое и... Чуть раздраженное? Впрочем, в коридоре темно, а его спокойный голос догадки не подтверждает. — А, да. Ты последнее время много работаешь, прости... Я опять тебя отвлекаю. — Не стоит извиняться, тем более ты сам не спишь еще. Ничего же не случилось? Все хорошо? — А, да, просто засиделся. Я картину хотел дорисовать... — Покажешь мне завтра? — А, ой, конечно. И это, я тебе налил. Хотя ты... Зонтик уже жалел, что притащил лишь мешающуюся в руках чашку, зная, что Куромаку скорее всего откажется, ссылаясь на вред напитков на ночь. — Спасибо за заботу, — он как-то резко забирает чашку, сразу двумя руками, чуть проливая. Не успевает Зонтик открыть рот, как король отрезает: — Не волнуйся, я сам уберу. Тебе уже и спать пора, да и мне тоже. Ты можешь идти, я тогда пол вытру и лягу сразу. — Спокойной ночи, Куро... — Спокойной ночи. Дверь почти хлопает по носу растерявшегося клона — слишком резко для такого милого прощания. Зонтик не настаивает и уходит к себе, чтобы закончить картину сегодня же. Когда он несет опустевшую чашку на кухню через час, свет в комнате Куромаку все еще горит, а окно на кухне закрыто. Зонтик не говорит ничего конкретного, даже узнав, что и Данте после ночной медитации заметил включенный у Куромаку в комнате свет. Феликс рассказывает о борьбе с курением, о том, как они с Куромаку благородно и самоотверженно бились в дверь Пика и отняли у него сигареты, а сам Феликс дланью неравнодушия к товарищу сам разломал поганую отраву и выбросил. На резкий вопрос о правдивости истории Куромаку кивает невпопад и поправляет оверсайзный пиджак. Зонтик решает, что его король переживает из-за конфликта с Пиком сильнее, чем бы стоило. Ведь он всегда так вовлечен в общественную деятельность, что не может бросить даже Пика наедине с его выбором портить здоровье. И это при его количестве работы! Валет вздыхает и не решается спросить, кто закрывает все окна, устраивая смертельную духоту. Становится только хуже. Куромаку очередную ночь ворочается, не находя себе места. Приняв тщетность попыток уснуть, он вновь садится за стол лишь затем, чтобы зависнуть если не на первой, то на второй странице доклада, перепроверяя одну и ту же строку раз за разом лишь от внимательности, конечно же не от проблем с концентрацией, отнюдь. Буквы сливаются в темные пятна. Треф решается наконец изменить одну лишь запятую, но трясущаяся рука попадает по нужной клавише не с первого раза. Куромаку замирает. Глубоко вдыхает и выдыхает, представляя, что выпускает с воздухом головную боль. Он слышал о подобной практике от Данте: надо заставить себя поверить... — Какой же идиотизм, — шепчет под нос и вздрагивает от непривычной хрипотцы в собственном голосе. Дошел до практик. Что дальше? Встать в позу солнца, чтобы сэкономить на электричестве? Абсурд. Нет, доклад он не допишет, нужно ложиться спать. Куромаку выключает свет и ложится на кровать, трясущимися руками обнимая себя за плечи. Одеяло не согревает. Он ложится на бок и долго смотрит, как первые лучи, рассеивающие мрак, превращаются в яркий восход. За дверью слышатся первые копошения оживающего дома. Куромаку заставляет себя встать. Нужно в душ. Привести себя в порядок. Холодно ему, что за глупость! На улице тепло, весна, птички поют. На волне протеста против физических ощущений он встает с кровати, подходит к окну и распахивает его настежь. Воздух мощным потоком наполняет душную комнату, а освежающий ветерок чуть треплет волосы. Становится еще холоднее, кожа покрывается мурашками, но Куромаку твердо решает, что наступило утро, а, следовательно, у него уже все хорошо. В крайнем случае скажется больным. Этой мыслью и утешается. В дверь ванной бессовестно тарабанят. «Занято!» — вырывается хрипло, зло. Он даже не замечает, как грубо это прозвучало. Куромаку глубоко дышит и включает воду погорячее, пока не согревается до красных пятен по всему телу. Стоит ли говорить, что обед прошел еще хуже, чем завтрак? Куромаку отчаянно не хотел врать, объявляя себя больным, хотя по сути это было меньшей ложью, чем сухое "со мной все в порядке, просто работы много". В целом, казалось, что клонов не слишком сильно его состояние интересует, чем Куромаку не без зазрения совести пользовался. Но между тем раздражение и слабость лишь накатывали, а впереди ожидал совместный вечер.