Ты побеждаешь или умираешь

У меня доброе сердце, но вот руки мои…

Молись, молись, молись, молись… Генрих VI — праведный и великодушный. Он молится, стоя на своих коленях перед алтарём и задается вопросом: придет ли Господь, чтобы спасти его? Он молится Всемогущему Богу всей своей душой, пока его сердце призывает одного единственного человека. И когда его естество и разум взывают к Ричарду: «Не бросай меня, даже если слишком поздно», рот неистово молвит: — Я отрешусь от любви, которая близка мне, я уйду прочь! Тогда правильные вещи начинают звучать неправильно, и это пугает Генриха. Его мечты охвачены пламенем, а солдаты на поле битвы, за пределами королевского шатра, истекают кровью и умирают, пока он бьётся в беспомощном отчаянии и продолжает называть войну — болезнью. Дело в том, что король Генрих VI никогда не был защищён от сильных жизненных потрясений. — Ничто не вечно. Это закончится. Закончится… Закончится?.. Он не может быть сильным. Он знает все свои слабости. Он терпеливо ждёт: встаёт на колени перед своим крестом, день за днём. — Забери моё наваждение… и «Вот бы снова пошёл дождь, чтобы вкусить это чувство, которое лучше, чем сама жизнь». — Надеюсь, ты понимаешь, что теперь окончательно потерял моё уважение, отец? — Эдуард привычно прямолинеен и твёрд в выражениях — это передалось ему от матери. От него веет пылом сражений и желанием покорить собственной воле саму Судьбу, потому что он рождён ради великих дел, и он верит в это так же, как Генрих верит, что Бог слушает его мольбы и просьбы, и порой даже отвечает на них. — Благослови Господь гроб, в котором уносят этого бедного воина, пролившего кровь свою и отдавшего жизнь свою… Аминь. — Одна жизнь, один шанс. Отец, да начни ты уже жить! И Генри живёт: туманными ночами, залитыми дождём и пропитанными запахом сырости. А Эдуард еще не знает, что умрёт ни с чем, имея всё.

***

Джеймс Тиррелл — утопающий в крови и безбожный. И это — его вторая жизнь. Господь не оправдал его ожиданий, и его руки по локоть в крови, но ему неожиданно хорошо. Он свободен от оков бремени правления, он свободен от приписываемых себе же грехов, свободен от жизни, преисполненной боли. Он свободен от самого себя. И теперь он стал всем тем, чем никогда не хотел быть прежде. Он охотится: выслеживает свою добычу, не различая разницы между человеческой жизнью и жизнью животного. Гонит обречённое на смерть существо до тех пор, пока не настигнет его врасплох и не разит кинжалом в трепещущее сердце. Запах свежей крови и податливость неспособной к сопротивлению плоти начинает ощущаться как чистейший опиум, бегущий по венам — воодушевляет Джеймса. Каждую ночь он ищет признаки света, но редко находит их, и возвращается в своё убежище. Сильные эмоции терзают его изнутри и обрушиваются на сознание, проливаясь дождём в обрывках воспоминаний. Они бьют через край — и проливаются слёзы, а кровь стучит в висках. — Я рад, что не мёртв. — Заткнись, — Стаффорд, лично пришедший в обитель ассасина этой дождливой ночью, нервно поправляет очки на переносице. — Раньше ты всегда изображал из себя жертву. — Раньше? — У Тиррелла в душе теперь осталась одна лишь пустота. «Раньше» — теперь уже изъятое и неправильное, лишённое всякого смысла. Сейчас у него есть только «настоящее», и в этом настоящем Джеймс побеждает всех своих врагов. — Что ты имеешь в виду, говоря… — Заткнись, меня тошнит от тебя! — Бекингем в тихом бешенстве и ему трудно справляться с нахлынувшими чувствами. Он умудрился попасть в свою же ловушку из ловко расставленных сетей, предназначенных для поимки Ричарда. Он совсем не думал, что полюбит чертового мальчишку-Дьявола по-настоящему. И теперь он меж двух огней, грустит и сердится, и бесконечно злится на самого себя за то, что искал нечто священное в Ричарде, но на деле — убегал прочь от света. И сейчас, чтобы удержать нимб на голове, ему потребуются демонические рога, ведь для него умереть лучше, чем проявить слабость. — Сегодня ночью всё закончится, — продолжает говорить Стаффорд, приходя в себя и возвращая размеренное течение своих мыслей. Он обязательно переживёт это. Обязательно. И он обязательно уничтожит Джеймса. Ему плевать на все возможные последствия — Тиррелл отнюдь не жертва. Но. Ему. Плевать. И ничто уже больше не способно его контролировать… Сомнений нет: он убьёт его, и он действует, как животное. — Ты рождён без души! Такому как тебе никогда не заполучить сердце Ричарда! Никогда, ты слышишь?! Всё происходит стремительно. Смерть для одного и жизнь для другого. И Генри необходимо немного времени, чтобы успокоиться, когда он переводит взгляд на собственный живот и понимает, что никогда прежде еще не проливалось столько его собственной крови. — Ты с самого начала думал, что… — Бекингем заходится кровавым кашлем. Силы покидают его непростительно быстро, а одежды, пропитанные тёплой алой густотой, неприятно липнут к коже, наводя на мысль о том, что эту ночь он едва ли переживёт. -… я лёгкая добыча? Джеймс молчит: в его глазах нет и шанса на спасение, а у Генри — скверный вид и разбитое сердце. Его роман с Ричародом не предвещал ничего хорошего с самого начала. Он знал это. Прекрасно знал. Но день следовал за днём, а чувства к королю лишь крепли, взращивая в его сердце надежду на взаимность. Ричард любил его по-своему. Ричард ненавидел его по-своему. Ричард целовал его и позволял целовать в ответ себя. Ричард разрушал его. Ричард поднял его на самую высь, но потом позволил ему упасть. Чёртов Ричард — глупая иррациональность, которая доконала Генри Стаффорда, и он попросту больше не способен её выносить. С него хватит. — Я закончил с тобой, — Джеймс даже не сбил своего дыхания. — Кажется, мы с тобой похожи сильнее, чем думаем, — смеётся Стаффорд, зажимая открытую рану на животе. — Клянусь Богом, Ричард погубит и тебя… Говорит Бекингем, но совершенно забывает о том, что Джеймс однажды уже был мёртв от рук Ричарда, но воскрес — восстал, и под его бесконечной болью кроется настоящее благословление. Теперь он научился не следовать зову ангелов, а резать их, отбирая крылья. И так уж вышло, что Ричард — их единое во многом.

…принадлежат Дьяволу.