Объятия под янтарными глазами

≪Открыть глаза≫. Мысль пульсировала в висках, удушливо обвивая мутнеющее сознание, но тут же меркла перед костлявым страхом, отступая в недра, позволяя цепляться за себя лишь краешком рядового здравого смысла, но и тот разжимал палец за пальцем, вынуждая сознание со всхрипом потушиться в навязчивом сне, который словно драл когтищами в груди. Снова белый халат, с годами изношенный, снова небо и звёзды заменяют механические лампы, жужжание которых в редкие моменты тишины не могло не сводить с ума. Мальчишка поднимает глаза, но щурится от больнично-белого света, он не видит лица подошедшего, не слышит его голоса, однако подает руку с детской надеждой, которая с каждым мгновением таяла, растворялась в воздухе, пыльно разлетаясь и ударяясь о стены. Он не помнит лица, оно словно мазок кистью по холсту — лишь очертания, в которых нет совпадений в линиях. Он не помнит голоса, тот шипит, скрипуче составляя буквы в слова, а те — в предложения. Но он помнит щетину, нелепо разбросанные волосы, он помнит спину в исчезающем хаори и он, ребенок, никак не в состоянии поймать мимолетного взрослого. Акон просит, но голос иссяк, превращаясь в высохшую лужу. Шуршит, но мимо ушей. Движения скованы, он не может идти. Цепи тянут вглубь черноты: иронично делить мир на белое и черное, но сам научник подмечал, что, имея ум взрослого, невозможно, будучи ребенком без опытности в годах жизни, здраво рассматривать текущие ситуации; и, во избежание конфликта нутра, делить мир на два состояния — простой выход, нет, даже необходимый. Белила въелись в память, а холодные истощенные пальцы — в осязание, запах присыпки и едкого хлора жмурили нос, а синие волосы поражали взгляд. Янтарные глаза были цепки и презрительны, но не без некоего бликующего тепла в них. Все это воспламеняется в забвении, пламя жрет, а образ тлеет углями. Невозможно сказать, что Акону не страшно. Он боится, растерян, впервые он не знает, что ему делать, ведь детская ладонь не достает даже до края медицинского халата. Она опять не достает, теряя нечто близкое уже во второй раз. Как мать, которая оставляет своего ребенка с вопросом ≪почему ты ушла?≫, как прообраз бросившего свое порождение родителя и как образ стервозной памяти, которая разбирает по крупицам очертания: обе фигуры бесследно исчезли, оставили осадок на детских губах, но не оставили ни лиц, ни голосов в памяти. * * * Пальцы ворошат ночной халат — грязно-серый с редким полосатым узором, — бьют по груди, ощупывают шею, волосы, горящие щеки. Сейчас офицер похож на рыбу, которая старательно заглатывает воздух на суше, давится им, но продолжает этот круг. Одеяло давно перекочевало с футона прочь, а подушка косо смотрела в сторону. Его комната осталась той же, что и до засыпания: узкой, со скудным набором мебели и минимальным количеством «интерьерных побрякушек». Типичная комнатушка традиционного японского стиля, с редким, эксклюзивным на это время «модерном». Свеча на столе все ещё тускло трещала, и лишь изредка её пламя подергивалось от сквозняка, а свет всё же успокаивал. С этим опустошением Акон принимает более удобное сидячее положение, переставая вместе с этим судорожно пытаться на себе нащупать, собственно, он сам не понимал, что именно. Тихо. Он уныло перебирает простынку ступнями, уставившись в круглое задернутое окошко. Он не желал касаться того, от чего сейчас проснулся, ему не хотелось помнить начала и конца сна, но это словно вшивалось в нейронную связь, и, к сожалению, помнил он каждую мутную точку, что заставляла теперь бежать по спине табун липнущих мурашек. Было паршивое послевкусие, целый коктейль премерзких чувств: от необъяснимого страха до ноющей печали в отягощенном сердце. Весь последний месяц раз в пару дней его тревожили кошмары. Красочные, те, которые способен произвести только мозг в пограничном состоянии ребенка-взрослого. Естественно, он понимал, с чем они связаны, но вместе с тем и не понимал, почему они могут быть так плотно привязаны к двум абсолютно чужим ему душам. Душам, каждая из которых приходилась непосредственным начальством и с которыми связано то, что называют «привязанностью», ведь именно характерные черты привязанности находил в себе Акон. Обобщенно, но в этом была своя правда. ≪Даже взрослый, что успел отчаяться, ищет родственную душу в первом заговорившем≫. Он не мог наверняка вспомнить, чьи эти слова, а этот образ не был ему близок, но то, что было произнесено когда-то, несомненно, въелось пятном. Урахара Киске (бывший капитан, ныне — козел отпущения всех бед за побег) пропал с месяц назад вместе с предыдущим лейтенантом. Хаори Сатакаки? Помнить образ вечно ноющей девчонки офицер не собирался; оно к лучшему, что та вынесла себя сама, ведь работать с ней — ночной кошмар наяву. С ними пропали ещё несколько, включая состав капитанов и лейтенантов. Та навязчивая капитан из главного семейства Шихоин тоже подалась в бега. Была ли череда событий переплетена между собой, сопоставлять мальчишка не стал, более того, он перестает и допускать в голову любые догадки относительно поступка Киске, ведь теперь последний — табу. Не только слова, но и мысли, упоминания. «Правило» скоропостижно накрыло весь двенадцатый, негласно передаваясь из рук в руки. Никто не собирался попасться в лапища новоиспеченного, совершенно безумного капитана, лишь упомянув имя ненавистного Урахары. Для остальных это оставалось неизвестной переменной, для Акона же то был известный икс — почему Маюри воспринимает так остро упомянутую ненароком личность предыдущего капитана. Киске вытащил обоих и обоим протянул руку, но именно для сдавшегося на тот момент Маюри жизнь приобрела оттенки синего с приходом этого чудика, пообещавшего горы. И Куроцучи во что-то поверил, обрёл под ребрами порождение света, так же бессовестно погашенного рукой все того же Урахары. Ведь не только поверил, но и испытал привязанность, которую так небрежно истоптали. Именно тогда нынешний капитан потерял это самое доверие. Оно выпало вместе с привязанностью, а шаткое равновесие начало терять свой баланс; в короткий промежуток после тех событий Маюри Куроцучи практически окончательно потерял рассудок. Но эту темную неделю никто и близко не подпускал к своим мыслям, создав таким образом второе табу. Последствия второго морального краха Куроцучи Маюри не заставят себя ждать, но мальчишка их ждать и не хочет; тяжело представить, что он первый, кто попадёт под горячую руку. — Это естественно, — монотонно перебирает он это предложение, не менее монотонно прикрывая слипающиеся веки. Сон в очередном своем проявлении будет весьма неприятен и даже опасен в коротком составляющем быстрых картинок. Акон и не собирался спать, лишь оправдывал тонкую мысль, возникающую где-то в подсознании. Выдох раздается в очередной раз с шумом. С шаркающим звуком он поднимается, расправляя отряхивающимися движениями помятый халат; со стола неторопливо поднимает подсвечник с ленным пламенем от фитиля, отражая в черных глазах сонный огонек. Плестись до седзи босиком, не стесняясь холода, наоборот, ощущая щекотливую прохладу; тихим трением дерева о дерево раскрывая катающуюся дверцу, оглядывая весьма опустошенный старый коридор и мягковато подгибая пальцы ног. Комнаты были еще ничего, а вот коридоры со скрипучими полами оставляли желать лишь выделения бюджета на их починку: там отошло, тут сыпется, здесь доска прохудилась, а где-то с потолка выглядывает семейство ползучих, которые в ночи ненароком утащат тебя же в эту щель. Акон не был против поселиться в этом крыле барака; ему было по душе ночное спокойствие после суматошного дня «принеси-унеси-подай, и всё по новой», к тому же, открывая седзи со второго выхода на улицу, где небольшое ограждение перекрывало старое выращенное дерево и частые кустарники, в целом выглядя смотрибельно, а перешептывания листков в неспокойную ночь дарили какое-то, напротив, спокойное чувство. Но не сегодня. Пол вздыхал от каждого шага, а офицер только лишь оборачивался, хлопая глазами. Здесь так-то никто практически и не живет, особенно в угловом коридоре, но это скорее некоторое чувство уважения к тем, до кого может донестись скрип. Мрачно. Темноту отгоняло только дохлое пламя и то лишь в считанных сантиметрах, хотя идти, как оказалось, нужно было всего через дверь, минуту, если не меньше. Сколько он уже пялится на эту дверь, задрав голову. Без излишков, подранную в некоторых местах, на прохудившееся дерево. Простую, но осложняющуюся каждое последующее мгновение. Он только пришел, но время уже казалось непостижимой вечностью. Выражения о длительности или скорости времени в определенные моменты не казались сейчас такой украшающей выдумкой, наоборот, достоверностью, созданной познавшим разумом. Перекладывая подсвечник в другую руку и сжимая крепко, а ту, которой держал, складывая в кулак, выставляет указательный палец и пару раз задевает тонкое окошко в постукивании. Главное — не совершить ошибку, присущую новичкам, невеждам. В принципе — всем, кто не знаком тесно с Маюри или не ознакомлен с составом правил, которые уместно размещены на стенах в комнатах отдыха; аккуратные иероглифы, выведенные рукой Акона. Нельзя стучать в капитанскую дверь настойчиво и много, если он не ответил после двух традиционных легких ударов, а тем более забегать и с ноги вываливать просьбу; так вы сыграете на его настроении и расположении духа, к тому же сыскав ненужные проблемы в дальнейшем. Как сказал один сотрудник: ≪Этот Куроцучи — непостижимая книга с заклеенными страницами: сколько не пытайся рвать и читать текст, увидишь только инопланетянский≫. И он был прав. Тогда это даже заставило улыбнуться. Никогда не знаешь, что у ученого может быть на уме, однако, на удивление, зачастую Акону удается осознать ход этой цепочки мыслей и собрать разбросанную связь воедино. Он мотает головой. Нет, таких двоих отряд не потянет. Ответа не следовало еще дольше, чем обычно приходилось стоять подле седзи, и это создавало дискомфорт, формирующийся где-то в животе, с чем пришлось сгорбиться, силясь раскрыть рот для дальнейших (скорее всего) роковых слов стандартного ≪Капитан, разрешите?≫ Но этого не потребовалось. Прежде, чем он успел проронить хоть звук, заветное ≪заходи≫ звучит как чисто выведенная формула, и это расслабляет каждый напрягшийся нерв. Но мальчишка продолжительно мнется. — Я не буду больше повторять, — Застывшие на уголке пальцы рефлекторно тянут в сторону, заставляя седзи плавно поехать и раскрывая толстую щель, из которой повалил запах свежести, перемешанный с запахом мыльного раствора и старой древесины; что-то в нем казалось невероятно близким. На цыпочках тот протискивается в щель. Вопреки бытующему мнению, Маюри не был любителем собрать хлам. Он ценил минимализм в собственном интерьере, о чем говорили пустые стены с матрасом посередине, аккуратно задернутым одеялом и подушкой, подбитой под него. Если вещи и имелись, то таковые были надежно спрятаны по шкафам или ящикам. Постель редко затрагивалась — капитан редко предавался сну. Очевидно, это было не только потому, что дел три состава и ещё вагон, но что-то еще дергало тонко организованную душу. Но и это не касалось офицера; разбор чужого внутреннего мира был уровнем на три ступени выше, чем он сам находился, погрязший в нерешенных вопросах юности. Подсвечник опускается на стол. Седзи задвигаются. Единственным источником света был выход во дворик пара на пару метров, и только сухая фигура, чей взгляд стремительно поражал темноту и хмурость неба, отбрасывала тень, а морось дождя окропляла холодком лицо и педантично задернутый халат. Завораживает. Это необъяснимым образом завораживает, позволяя на секунду просочиться идее о том, что подобный вид дарит какое-то чувство о защищенности и напоминает о том далеком. _Его_ в придирчивые ночи мыслей. ≪ — Ты ведь и сам понял, Акон, что мой помощник не так плох, а? Видел, как он к тебе относится? — детское плечо легко пихнули взрослым. Мазок лица и пара точек, в чьих очертаниях были глаза, очевидно смотрели прямиком в распахнутые глаза офицера. — Мы не похожи. — Молча опустить взгляд к ногам, не собираясь сталкиваться лбами. — Конечно нет, я и не пытался вас сравнить! Просто… вам придется работать спиной к спине долгое время, наверное, дольше, чем ты можешь себе представить, и я бы хотел узнать твое мнение на его счет. — Я думаю…≫ Янтарные глаза сверкают, действительно, как отшлифованные камешки, но всю их многогранность скрывает щур. — В это время, с двенадцати до шести, я закрыт для рабочих поступлений, Акон. Ты это прекрасно знаешь, но твои руки пусты, а словесно ты уже давно бы начал, тогда в чем состоит твой визит ко мне _сейчас_? — Проницательно, линейно и прямо, как и подобает естественному поведению мужчины. — У вас потекла подводка. — Это второе, что виделось после взгляда, мальчишка указывает точное место подле глаз на собственном примере, а жилистой руке остаётся только повторить жест, тут же недовольно кривя губы. — Каков может быть мерзок дождь, до отвратительной дрожи ненавистен и презираем. — За недолгий промежуток их тесных взаимоотношений ему единожды удавалось увидеть его без слоя побелки. Конечно, сложился очевидный вопрос — «зачем», — ведь даже без этого всего Куроцучи будет отличаться от остального капитанского состава, но не будет тем ярким пятнышком, которым, очевидно, ему хотелось быть во благо психологического комфорта. Но Акона не оставляла догадка о том, что капитан хочет скрыть за всем созданным образом, сотканным из нитей отрицания, ненависти и абстрагирования. Вопрос быстро отпадает после скоропостижных умозаключений, а все догадки шлифуются до короткого ≪мое лицо при мне, его лицо при нем». — Тогда не сидите под ним. — Капитан даже и не посмотрел на мальчугана, словно отвергая его присутствие теперь. Очередная нелепая черта. Его внимание удержать тяжелее, чем у непоседливого ребенка (впрочем, Акон сам страдал восприимчивостью ко всему, что его могло окружать, так что абсолютно не мог понять Маюри). Тот отвернулся к изначальному положению, а ребенок мягко зашагал от столешницы, минуя матрас и опускаясь в привычное сидячее положение, вытягивая ноги, шлепая ладонями за спиной, как бы на них и опираясь. (Впрочем, Куроцучи имел схожую привычку, не находя для себя привлекательности в сидячем положении на коленях) — Мне страшно. — Это было произнесено, как рядовой отчет, звучало естественно и полностью отсутствующе в привычном диапазоне понятия «страх». Напыщенное спокойствие, которое оставляло больший пугливый осадок на детских плечах. — И что? — Акон утих, проглатывая слова. Нет, это неестественно. Для них — точно нет. Нельзя приплетать себе качества ребенка в составленном образе большинства. Он не может бояться, не может испытывать что-то похожее на привязанность и не может полагаться на кого-то, кроме себя самого. Это роковое решение ставит на кон всё: от беззащитной жизни до перелома не сформированных до конца и потом и шатких эмоций, в совокупности сохраненной жизни, которые приведут к приобретенному «состояние капитана Куроцучи» и он близок нему; ровно один шаг. Порядок был в гнезде ≪ты или тебя≫, таков порядок оставался и здесь. Тот, с кем он сейчас сидел рядом, лишен эмпатических наклонностей напрочь. Совестливости, жалости. Это не было обвинением или обидой, это лишь сухой факт, подкрепленный многодневной практикой и, кажется, в этом кругу безразличия и нуждалось поврежденное сознание. Обесценить проблему и прийти на путь ее решения. Становления не только самостоятельности, но и бесценного опыта жизни. — В шкафу, под полкой. — Взгляд с тускло-черного неба упал на обозначаемый словесно шкаф в стене. На миг причудилось, что со взглядом падает все еще отражавшееся в нем непроглядная мгла неба, трактовавшаяся сквозь поблескивающие кукольно глаза. Научник не переставал поражаться необычайной живости давно поблекших глаз и сам не заметил, как потянулся подняться с пола. Если попросили, своеобразно, но это скорее факт-просьба, к которой ты так или иначе приложишь руку. Язык не поворачивался спросить, что именно он там должен найти, но это таинство и придерживало дыхание. Скорее всего, Акон сразу столкнется с тем, о чем подумалось капитану. Хотя, зная его, порой из такой просьбы может сложиться целый квест «найди то, не знаю, что». Взгляд упал на еще горевшую свечку, чье пламя виляюще дергалось от гулявшего ветра. Она чахло держалась из последних сил. Пальцы схватывают подсвечник, его же краешком поддевая дверную ручку. Офицер не решается потянуться к находке, смотревшей на него. Внутри всё прошибло, отражая чувство незабываемой вспышкой, от которой веяло тревогой, а за тревогой тянулась умиротворяющая нить, связывая в пучок тряхнувшую бурю; он трет губы друг о друга, а в висках колет. Ребенок вынужден обернуться на размеренного Куроцучи; нет, даже чуть повернуть голову, чего-то опасаясь, словно его встретят насмешкой, неприличная рябь обжигала. Но необходимо было развернуться назад, сверкая просиявшими зрачками. Это был второй матрас, в который было заправлено одеяло с торчащим уголком подушки. Неприлично узорчатое постельное, пестрящее геометрическими формами, Акон охарактеризовал бы его как ≪детский≫. Подсвечник возвращается на стол, а увесистый матрас с усилием обхватывают короткие и тонкие пальцы, вытягивая из-под полок, но колени подгибаются, а научник оступается, путаясь в ступнях и практически опрокидываясь под весом комплекта; холодный пот защекотал спину, а выдох рефлекторно потянулся громким, однако тут же плечи резко выталкивает вперед, заставляя сохранить равновесие. Сыроватая ладонь, оставившая на вороте позади ощутимый, влажный след. Как бы мальчишка ни пытался заглянуть за собственное плечо — всё тщетно. Никаких сомнений о том, кто это, лишь фактор любопытства. — Сюда, — На место ладони легли подушечки пальцев, подталкивая и намекая на место расстилки, куда и раскручивается футон с рассыпавшимся содержимым. Сколько дозволено было смотреть на расстилку? Точным расчетным временем Акон не владел, даже близко не имел догадок. Будто в этой куче сшитых между собой тряпок читалось что-то необходимо-важное, сакральное для юного сознания и бедственное для скудных потрясений. Офицер сам не понял, когда в руках стал сжимать пояс чужого халата, лбом припадая к животу, он не понял, когда тепло чужого тела настигло промерзшие плечи, а тяжелые ладони неумело ютились на спине, разглаживая толстые складки. Но он понял, когда пустые янтарные глаза обрели что-то и смотрели прямиком в его затылок с тем привкусом ночи за окном. Растворявшие чувства неуюта в груди, мягкими касаниями задевали путающиеся мысли, топя крикливую панику. Сил хвататься за догадки о том, какое именно чувство его поражает попросту не хватало, они иссякали стремительно, как и предложения, рождавшиеся в описание. Не было никакого смысла добраться до истины именно сейчас, когда истина на вершине, а ты стоишь у подножья. В конечном итоге когда-нибудь, вспоминая отрывок настоящего сейчас и прошлого уже тогда, он откроет для себя закрытое познание, выведет отрицательное в модуль. А пока… Для себя Акон вынес нечто важное. Важность тикающего мгновения, которое цвело скоропостижно, как вишня, теряющая лепестки весной. Он не хотел думать, а мысли таяли. Они не заберут это, фотографично относясь к каждому кадру, только ладони крепче стиснут халат. ≪ — Я думаю, что его призма мира отличается от остальной и он своеобразен, но это не значит, что он не способен быть одушевленным, он научен иначе и иначе взаимодействует. — И? — Что «и»? — Понятнее, Акон! — Ему нужно показать мир с другой стороны, как и мне, но ты этого сделать не сможешь, прости за прямоту. Однажды я точно скажу: ≪думаю, что он заслужил это. Он незаменим и действительно искренен.≫ — Мужчина лишь посмеялся с отголоском трепещущей доброты, и он точно понимал, о чем пытался сказать офицер. — Ты прав.» Костлявые пальцы ведут вдоль лопаток, подушечками скребут по шее, задевая концы взъерошенных волос. Маюри смотрит упорно, долго вглядываясь в шатающиеся плечи мальчика. — Тебе нечего бояться, Акон. — Хлопок шелестит копной листьев, как на плотном кустарнике, а заостренный нос касается макушки. * * * — Киске, ты чего улыбаешься? — Только посмотри на эти земные звезды, Йоруичи-сама. Гляди, гляди, — он тыкает тростью в небо. — Их всего две, кажется, будто они смотрят друг на друга. — Кот лишь дернул хвостом, устремляя взгляд кверху. — И то верно. Необъяснимый феномен. — Я думаю, что это хороший знак. — мужчина за козырек оттягивает шляпу выше, ощущая на сердце приятно разлившееся тепло. * * * Будучи разделенным с кем-то когда-то, смотреть назад — смехотворно; когда отдаешься мгновениям прошлого, забывается настоящее, ускользает из-под носа то, о чем говорят «приобретенное»; в какой-то момент Маюри заметил Акона, а Акон же, в свою очередь, давно смотрит на мужчину, но ни один из них ещё не понял, почему прошлое так сильно теребит раны. Они далеки от момента «отпустить», но к шагу момента «познать». Акон успел позабыть, каково ощущать сон спокойным. Веки потяжелели сразу, следовало макушке задеть скомканную подушку; все, что держало в забитых рамках, трещало по швам. Ладонь нелепо-маленькой смотрелась в габаритной ладони Куроцучи, чьи пальцы вели по ослабшим детским. Сам мужчина лежал, смотря в открытые уличные седзи на подступающий рассвет. Мысли ощущались свинцовыми, а усталость вела по глазам. Смотря на первые рассветные лучи сквозь сон, он понимает: как бывает закат, так будет и рассвет.