Мухи в животе

Комнатная муха откладывает за один прием около ста яиц, а в течение жизни — более тысячи. Если бы все ее дети выживали, то одна их пара произвела бы уже во втором поколении 500 тысяч мух… К счастью, этого не происходит. Но мух на Земле всё равно больше, чем людей. *** Труп Кирилла валяется в неглубоком подвале уже третий день. На третий день положено хоронить покойника, но только до этого он обычно лежит в гробу, а родственники приходят проститься с ним и выразить свои соболезнования. У Кирилла таких похорон не будет. Его жизнь резко оборвалась острым лезвием топора, который я держал в руках. Ясное дело, мне совсем не хочется обнародовать этот факт. Я сижу в комнате у камина и пью неразбавленный виски, смотря на огонь. Я рубил дрова именно для этого блядского камина, когда Кирилл вдруг решил устроить мне очередную сцену. В языках пламени я видел свои будущие страдания в геенне огненной, но это не придавало мне ни сил, ни раскаяния. Я допиваю стакан и ставлю его на столик. Потягиваюсь, после чего удобно устраиваюсь в кресле. Включаю телевизор, чтобы хоть чем-то заполнить мертвую тишину в доме. Диктор рассказывает об очередных событиях на Ближнем Востоке, но в голове у меня вертится совсем другое… Кирилл был не в настроении с самого утра. Если бы он был женщиной, то я бы наверняка подумал, что у него месячные, но Кирилл был каким-никаким, а всё-таки мужиком; однако позавчера по своей взбалмошности и капризности он дал бы фору любой девчонке. Такое настроение периодически на него накатывало — примерно раз или два в месяц. Он называл это «душевным томлением», ну а я про себя всегда думал, что это просто блажь накатывает на этого мерзкого маленького маменькиного сынка, который каждый день названивал своим родителям, пока они были живы. К счастью для них, они погибли в автокатастрофе три года назад и не видели, как их сынок превратился в отвратное ноющее существо, напоминающее сварливую неудовлетворенную бабу. В то утро он решил предаться воспоминаниями о городской жизни и поныть, как ему тут скучно и всё было бы по-другому, если бы не я. «В твоем возрасте люди зарабатывают достаточно, чтобы хотя бы раз в год съездить семьей на нормальный отдых. Мы могли бы жить гораздо лучше, если бы ты не работал всего лишь начальником смены на заводе. В твои годы мой отец был бы как минимум его директором» — вот обычная песня Кирилла в такие дни. На все мои ответные упреки (ведь Кирилл вообще не работал) он отвечал, что мы живем в его доме, и этого вполне достаточно. Иногда — что он тонкая творческая натура и всё еще не нашел себя. Поэтому обычно я просто молчу — иногда кричу на него, выпускаю пар. Но только не в тот день… Я оглядываюсь — смотрю в направлении подвала, словно ожидая, что Кирилл поднимется в дом и начнет снова петь свои поднадоевшие песни. Мне кажется, будто я слышу тихий шорох, но это, скорее всего, мыши. Боже, какие глупости! Конечно же он мертв. Мало кто выживает после нескольких ударов топора по черепу. Погода тоже не оставляла никаких причин для радости: холодное дождливое лето всё тянулось без всякого просвета в облаках, и на душе было так же пасмурно, как и на небе. Собственно, поэтому я и решил наколоть дров для камина. Тем более Кирилл всегда любил смотреть на открытый огонь — это успокаивало его «душевное томление». Но позавчера ему словно моча в голову ударила: он не затыкался с самого утра, бубня мне то про великолепные пляжи Испании, на которых «тепло, а не то, что тут», то про нового Сашкиного любовника, имеющего «крутую тачку» и квартиру в Москве. Сначала я вышел в огород, но это раздражающее нудение настигло меня и там, поэтому я молча направился к поленнице. — Вот Саша говорит, что его парень — успешный адвокат. Он купил недавно квартиру в Измайлово. У него офис свой. Саша говорит, они едут в Болгарию на два месяца! — Кирилл следовал за мной. Лучше бы он этого не делал. Я поставил полено на большой чурбан и замахнулся топором. — Я не понимаю тебя, — нудение продолжалось. — Похоронил себя тут. И меня. Живем здесь на отшибе, мира не видим, только лес и огород кругом. Полено разлетелось напополам. Я взял следующее. Он всё говорил, а я колол дрова, пытаясь абстрагироваться от его слов, но напряжение не спадало, а, наоборот, всё копилось. Одна из чурок неудачно соскользнула и чуть не задела ногу Кирилла. — Ты что, еще убить меня хочешь?! — возмутился он. — Я и так тут с тобой как в клетке заперт. Мне почему-то и правда захотелось его убить. Критическое восприятие реальности куда-то пропало, оставив в голове лишь одно невыносимо острое, словно стальное лезвие, желание. Я поставил упавшее полено на чурбан, размахнулся и ударил — но не полено, а Кирилла. В основание черепа. Почему-то мне захотелось ударить именно в это место: я вроде читал, что там находится продолговатый мозг, повреждение которого приводит к мгновенной смерти. Впрочем, так ли это на самом деле, я точно не помнил. Кирилл странно крякнул, выпучив глаза, в которых читалось бескрайнее, как теплое Средиземное море, удивление. Я смотрел на него, и в голове вертелась только одна мысль — поврежден ли у него продолговатый мозг. Я ударил его снова, забрызгав одежду кровью. Я бил его еще и еще, пока, наконец, не понял, что Кирилл мертв. *** За окном начало смеркаться, и я, выпив третий стакан виски, всё же решил вытащить тело из подвала и похоронить. Пусть не с почестями, но всё же зарыть в землю. Странно, но в душе были только пустота и страх — страх, что меня поймают. Никакого сожаления или раскаяния я не чувствовал. Спустившись вниз, я обнаружил, что мой возлюбленный уже начал немного пованивать — еле уловимый запах гниения чувствовался в подвале, а на теле ползало несколько мух. — Ну что, родной, — сказал я ему, — пора в последний путь. Я вытащил труп из подвала и потащил в лес, благо он начинался почти сразу за оградой нашего дома. Вырыв могилу рядом с кустами бузины, я остановился, смотря на мертвого Кирилла. Его тело, стройное и прекрасное, меня всегда возбуждало, даря сладостные моменты страсти в нашей с ним препаршивой семейной жизни. Пожалуй, я был с ним только из-за этого. Любовь ушла когда-то давно, сменившись привычкой, бытом… Я почувствовал, что возбужден. Тяжелый сладкий запах бузины заглушал тление, и я, повинуясь спонтанному чувству, спустил штаны. Хотел сначала напоследок трахнуть его в жопу, но вспомнил, что в момент смерти часто происходит неконтролируемая дефекация. Проверять, так ли это, никакого желания не было. Впрочем, в голову пришла другая мысль: рот Кирилла был приоткрыт, как бы приглашая меня на посмертный минет. Я опустился на колени и, осторожно введя член в его глотку, начал трахать своего парня. В последний раз. Мой пенис скользил внутри него, и я, забываясь, думал, что Кирилл вот-вот облизнет его своим влажным язычком, но потом вспоминал, что он уже мертв, и от этого еще больше возбуждался, всё грубее и глубже проникая в недра мертвого тела. Наконец, спазмы оргазма проткнули мое тело, и я кончил. Отдышавшись, я вытащил член изо рта мертвого любовника и тут же отшатнулся — он весь кишел червями! Белые жирные червяки облепили мой член. Они ползали, ощупывая его своими мерзкими влажными телами, пытаясь найти кусочек мертвой плоти себе на ужин. Не сдержавшись, я закричал, пытаясь сбросить их, — но оказалось, что это лишь листва, колыхающаяся на легком ветерке, отбрасывала на мой детородный орган причудливые тени. К горлу подкатила тошнота, но я, отдышавшись, сдержался. Впрочем, на члене всё же сидела одна муха, которую я просто согнал взмахом руки. Я надел штаны и толкнул тело в яму, после чего закопал его. Выходя из леса, я чувствовал, как меня преследует запах цветущей бузины: тяжелый, сильный, удушающе сладкий. Запах смерти. *** Яйца мухи очень малы — около миллиметра, и покрыты мягкой оболочкой. В зависимости от температуры среды они созревают от полусуток до 3 дней.