Theory of lies

      В комнате было тихо. Не просто тихо — глухо, вязко, будто сама спальня впитывала в себя любые звуки. Тяжёлые шторы отрезали их от остального мира, оставляя внутри только мягкий, тёплый свет лампы. Он ложился на светлые простыни, на смятую ткань одеяла, на их переплетённые тени, делая пространство почти нереальным — замкнутым, как будто из него нельзя выйти, пока Мин не расскажет всё.       Юнги казалось, что он слышит стук собственного сердца. Слишком громкий для такой тишины. Но несмотря на внутреннюю панику, его взгляд оставался прежним — спокойным, рассудительным, почти холодным. Был тем самым взглядом, который Хосок запомнил ещё тогда, в самом начале, когда Мин только появился в его доме, ещё не зная, о чём можно говорить, а о чём молчать. Сейчас он снова был таким, но Хосок уже знал, сколько всего скрывается за этим спокойствием. — Давно ты знаешь? — спрашивает Юнги.       Он без усилия убирает руки Хосока со своей талии и усаживается сверху. Движение плавное, контролируемое — слишком аккуратное для человека, которого только что поймали на лжи длиной, кажется, в целую жизнь. В таком положении он мог бы легко сжать пальцы на его шее. Остановить всё прямо сейчас. Мысль мелькает — и тут же гаснет. Вместо этого Юнги лишь проводит кончиками пальцев по его груди, рассеянно, почти нежно, задумчиво прикусывая губу. Хосок не отводит взгляда — следит и отмечает каждую мелочь. Одновременно с этим — собирается с мыслями. — Подозревал уже давно, — спокойно отвечает он. Голос ровный, но в нём появляется глубина, которой раньше не было. — Но история была слишком складной… пока я не начал складывать весь пазл заново, — его ладони возвращаются на талию Юнги — медленно, без спешки, будто проверяя, позволит ли тот. Омега позволяет. — Должна была быть причина, по которой ты скрыл, что потерял ребёнка раньше, чем случилась авария, — продолжает Хосок, чуть тише. Его пальцы невольно сжимаются. — Причина, по которой ты ездил к Минджуну без моего ведома. Причина, по которой он всплывал везде, будто его вообще не заботят улики, — он замолкает на секунду. Смотрит прямо в глаза. — Ты слишком умён для этого, Юнги.       Юнги усмехается медленно и довольно. Словно ждал, пока хоть кто-то поймёт и озвучит это. Он складывает руки на груди, откидываясь чуть назад, но не спускаясь с чужого торса. Хосок был именно таким, каким он его и видел. Опасно умным и слишком наблюдательным. Раз всё просто — значит, это ложь. Юнги сам жил по этому правилу, и теперь оно обернулось против него. Но куда больше его интересовало другое. Почему Хосок молчал? Почему не задавал вопросов раньше? Почему играл вместе с ним, даже не зная своей роли? — Ты начал мне подыгрывать ещё давно, — протягивает Юнги задумчиво, чуть склонив голову. Взгляд становится острее. — Ты организовал похищение Джина, чтобы узнать про меня?       Хосок кивает без тени колебаний. Его ладони снова находят талию Юнги, уже увереннее. Поглаживает большим пальцем, будто пытается сгладить острые углы разговора. — Я знал, что что-то не сходится с твоей историей болезни, — говорит он тихо. — А единственный, кто мог открыть мне правду — Сокджин, — он делает короткую паузу и хмыкает едва устало. — Он помог. И я начал догадываться, — взгляд альфы становится мягче, но не менее требовательным. — Расскажешь мне всё с самого начала?       Юнги медленно кивает. Внутри то тяжёлое, давно сжатое, начинает шевелиться. Желает наконец вырваться наружу, рассказать, как было больно. И он хочет довериться, даже если это будет ошибкой. Даже если после Хосок сдаст его Чхве. Но молчать больше не может, только не с ним. — Всё началось с того, что мы с Минджуном начали спать, — его голос становится ровным, почти отстранённым. Как будто он рассказывает не о себе. Пальцы Хосока едва заметно замирают на талии Юнги, когда тот продолжает. — Я был молодым и глупым омежкой, которого выдали за старика ради связей, а Джун был обаятельным и единственным в доме, кто часто со мной пересекался, — челюсть Хосока слегка сжимается, словно он все ещё ревнует к одной только мысли о других мужчинах рядом с Мином. — Конечно, я увлекся, пока он не начал вести себя, как полный мудак. Джехван знал об этом, ему было всё равно — главное, чтобы на людях всё было идеально. Меня это всё устраивало, — Юнги замолчал на мгновение и вздохнул, возвращаясь мыслями в те дни. — Для Минджуна было не проблемой, если я отказывал ему — он брал меня силой, если ему хотелось, и часто угрожал мне своим идиотским револьвером, — Мин поморщился. — В один из таких вечеров, он завалился в мою комнату пьяным и повязал меня. Я забеременел.       Юнги замолчал, обдумывая, с какой стороны лучше подступиться к своей истории. Всё то, что долго гложило его и разъедало изнутри сейчас просилось наружу, и омеге не хотелось, чтобы рассказ превратился в бессмысленный поток эмоций. Хосок не торопил его, лёжа на кровати и просто рассматривая чужое лицо. Внутри что-то тревожно дёрнулось, когда омега так спокойно рассказывал ему о насилии. — Честно, узнав о беременности, я был рад, — продолжает Юнги негромко. На его губах появляется едва заметная улыбка. Хосок на секунду прикрывает глаза и сжимает пальцы чуть сильнее, словно убеждая себя, что Мин всё ещё с ним. — Мне казалось, что у меня появится хоть что-то своё, чем я буду увлечён всё свободное время. Я рассказал им обоим о своём положении и попросил об одолжении. Я хотел переехать в другую квартиру, растить ребёнка и не влезать в их дела. Никакого развода или отстранения от дел, я был согласен ходить на все мероприятия и не афишировать рождение малыша, лишь бы только остаться с ним наедине вдали от их семейки. Они ничего не сказали, мол, только то, что обсудят варианты, — тишина в комнате становится густой и тяжелой. Юнги закусывает губу, собираясь с мыслями. — В тот вечер Минджун впервые за долгое время принёс мне перекус вечером. Я сидел на террасе, читал что-то, когда он поставил передо мной чай и какое-то пирожное. Извинился, что повязал меня без согласия. Сказал, что поговорит с отцом, чтобы тот дал мне уйти. Я, как идиот, повёлся, выпил тот чай и… — Юнги запнулся, взгляд его на несколько мгновений стал пустым и стеклянным. А после, Хосок увидел на самом дне его зрачков неподдельную ненависть. — Мне было так больно, словно мне воткнули в живот несколько десятков ножей. Я истекал кровью, пока они стояли рядом со мной и обсуждали, что стоит запереть меня дома на несколько месяцев, объяснив это болезнью. Я умолял их позвонить в скорую, пока они лишь равнодушно смотрели на меня, сидя на диване.       Юнги сжимает пальцы на своих плечах, словно сдерживая порыв закричать. Словно вспоминает всю ту боль и переживает её ещё раз. Хосок больше не держит дистанцию — мягко проводит руками вверх по его спине, притягивая к себе и прижимая к груди. Неторопливо целует в макушку, молчаливо успокаивая разбушевавшиеся чувства омеги. Мин вздыхает и продолжает. — Тогда я решил, что уничтожу их обоих. Я не просил ни о чём таком, что могло бы помешать им, но всё равно лишился единственного, что меня радовало. Продумать план не составило труда — Джехван был старым идиотом, думающим, что все за его спиной слепо идут за ним, тогда как многие даже не считали его главой. Я заранее договорился с Сонёлем о том, что он будет за рулём второй машины — я знал, что его сыну требуется дорогостоящая операция, так что он был согласен на всё. Я при нём перевёл первые взносы. Он должен был сказать Минджуну, что его машина сломана, чтобы он сел на обратном пути к нам с Джехваном. Так и получилось. Так же и Ву Ёнджу — он стрелял в Джехвана сразу после. Он работал на меня ещё давно, выполнял некоторые поручения. Именно я передал ему револьвер Минджуна, а после вернул обратно. Всё было бы куда быстрее, если бы не появился ты. — Приятно знать, что я хотя бы в чём-то тебе мешал, — усмехается альфа, а после слегка вздрагивает, когда Юнги отстраняется и снова усаживается сверху, опуская ладонь на его грудь со стороны сердца. Перехватив его пальцы, альфа мягко их целует, вызывая у Мина короткую улыбку. — Ты вписался в мой план неожиданно, и очень помешал. Мне пришлось ускорить подделку остальных улик. Пришлось подделать и завещание, и отпечатки Минджуна, подбросить ему кучу своих фотографий. Я хотел даже убить тебя, когда понял, что мне не плевать. — Звучит романтично. Ты подстроил вторую аварию? — уточнил Хосок, продолжая держать его руку в своей. Юнги кивнул, поставив для Чона ещё одну галочку — ещё один пазл сошёлся, закрывая один из вопросов мужчины. — Тебя должен был застрелить Ёнджу, как и Джехвана, но в последний момент, когда мы были в машине, я понял, что не хочу твоей смерти. Не могу себя пересилить, поэтому я вытащил тебя и отменил приказ, когда он уже подошёл, чтобы выстрелить, — Хосок крепче сжимает его руку и позволяет себе вздохнуть. — Вот почему я услышал «не надо» перед тем, как потерять сознание. — Да, всё верно. Ты был в больнице, а меня решил спрятать, думая, что мне угрожает Минджун. Это покорило меня ещё больше. Ян искал меня, потому что догадывался, что именно я стою за аварией, и я был нужен ему, чтобы узнать, где завещание. Он был уверен, что в завещании его имя, и это, вообще-то правда. Но оригинал я уничтожил давно, еще находясь в больнице после выкидыша. Джин помог мне скрыть этот факт, я обещал ему, что разберусь со всем сам, если он поможет. — Всё это время у меня было поддельное завещание? — Нотариус Джехвана тоже имел свои слабости, он сделал мне небольшое одолжение и поменял имя наследника, а секретарь Дже отвез его в его сейф, где ты его и нашёл. — Почему они все помогали тебе? — Потому что я мог либо усложнить, либо сильно упростить жизнь каждого из них. Они, как и Чонгук, заранее приняли нужную сторону. Не сердись на него, он больно уж проницательный. Не знал, в чём дело, но чувствовал, где выгоднее. — Как ты достал свежие отпечатки Минджуна? — продолжает спрашивать Хосок, проигнорировав слова о своём помощнике. Он ещё успеет разобраться с ним позже. — Я забрал стакан из которого он пил со мной на встрече. А перенести отпечатки — плевое дело, если хорошо знаешь химию. Джехван был наркобароном, а я, как его тихий и кроткий супруг, всегда был рядом. Я знаю химию не хуже, чем его изготовители.       В комнате вновь повисает тишина, но в этот раз — другая. Юнги больше не слышит стук крови в висках, больше не концентрируется на своём дыхании, а Хосок — не рассматривает так же внимательно, пытаясь выявить очередную ложь. Между ними не остаётся ничего, кроме ожидания. — То есть, ты провернул всё это, потому что они не дали тебе родить? — уточняет Хосок, на что Юнги приподнимает бровь, сложив руки на груди. — Они лишили меня крохотной частицы моей свободы, а я лишил их всего, — Мин сжимает зубы, не выдавая свою нервозность. — Хочешь сдать меня старику?       Хосок тихо усмехается и качает головой. — Тебя? — он резко переворачивает их, меняя местами. Юнги, будучи прижатым к кровати, покорно ждёт. Тёплый свет ложится на его лицо, подчёркивая резкие тени. Хосок склоняется ниже. — Чтобы ты потом устроил геноцид, а виноватым в нём оказался я? — на его губах появляется лёгкая усмешка. — Нет. Я предпочту быть на твоей стороне, лисичка. — Ты становишься соучастником, — Мин медленно растягивает губы в хитрой улыбке. Провоцирует, как и всегда до этого. — Я стал соучастником, когда только допустил мысль о том, что хочу тебя.       Юнги тихо смеется, не споря, и утопает в поцелуе.

***

Четыре года спустя

— Чтобы я пустил этого хитрого поганца на моё место? — возмущённо переспрашивает Сонхён, всматриваясь в лицо Хосока. Тот лишь спокойно пожимает плечами, отодвигая от себя чашку с уже остывающим кофе. Фарфор тихо скользит по отполированной поверхности стола — звук едва различим в просторной, наполненной светом гостиной.       Дом Чхве за эти годы почти не изменился. Всё такой же большой, с высокими потолками, тёмным деревом и тяжёлыми коврами, приглушающими шаги. Солнечный свет льётся через приоткрытые окна, колышет лёгкие шторы, приносит с собой запах свежего воздуха и отдалённый шум двора, где дежурят люди клана. Здесь всегда кто-то есть — в коридорах, у лестниц, в соседних комнатах — но при этом дом остаётся удивительно тихим. Не личная резиденция, а центр силы. И Сонхён до сих пор сидит в самом его сердце. — Почему нет? — тянет Хосок лениво, откидываясь глубже в кресле. — Ты прекрасно знаешь, что Юнги справится.       На его губах появляется знакомая, спокойная улыбка — та самая, за которой скрывается уже не юношеская дерзость, а выверенная уверенность человека, который давно всё для себя решил. Сонхён только собирается что-то ответить, как в комнату тихо входит Юнги. Он двигается почти бесшумно, привычно — за эти годы он словно вписался в любое пространство, в котором появлялся. На руках у него спящая Миён, уткнувшаяся носом в папину шею. Маленькие пальчики сжаты в складках его рубашки, дыхание ровное, губы чуть надуты во сне. Взгляд Сонхёна мгновенно меняется — смягчается. Юнги осторожно отстраняет девочку от себя, проверяя, не проснулась ли, и протягивает её старику. Тот без лишних слов раскрывает руки, принимая малышку с неожиданной для своего возраста осторожностью. — Как только посажу это чудовище в своё кресло — он перестроит весь мой порядок, — негромко ворчит он, устраивая Миён поудобнее. В его голосе нет настоящего недовольства, только привычное брюзжание, с которым он всегда обсуждал Юнги. — И как у такого засранца получилось такое чудо?       Он чуть покачивает девочку, не отрывая от неё взгляда. — Хосок постарался, — спокойно отвечает Юнги, устраиваясь рядом с мужем. Диван мягко прогибается под его весом. Хосок тут же обнимает его за талию, притягивая ближе, позволяя удобно откинуться на себя. Жест привычный, отработанный годами — в нём нет показной нежности, только тихая уверенность и близость. — Подождите, пока она проснётся, — добавляет Юнги с лёгкой усмешкой. — Сразу вспомните, что это моя дочь.       Сонхён закатывает глаза, но не отвечает. Его пальцы осторожно придерживают маленькую спину Миён, будто он боится, что она проснётся, если ослабить хватку. Тишина в комнате становится мягче, живее.       За четыре года многое изменилось. Сонхён всё чаще задумывался о том, что пора уходить. Дом, клан, Совет — всё это он держал в руках слишком долго. Идеальным преемником он видел Хосока — холодного, расчётливого, способного удержать баланс. Но тот отказался слишком быстро и слишком уверенно. И предложил… Юнги. Мысль, от которой у Сонхёна в первый раз действительно зашевелились седые волосы. — И как я могу усадить его в своё кресло, он же… — Он не даст никому спуска, — мягко перебивает Хосок. Его голос спокойный, но Сонхён слышит в нём сталь, уверенность в сказанном. Чон поворачивает голову к Юнги и коротко целует его в висок. — Моя хитрая лиса идеально подходит.       Юнги довольно щурится, действительно по-лисьи, наблюдая за тем, как Миён морщит нос во сне. — А ты что скажешь, Мин? — всё же спрашивает Сонхён. — Что вам давно пора на покой, — беззлобно фыркает тот. — И что мне придётся навести порядок в вашей системе, прежде чем я решусь на второго наследника.       Сонхён наконец отрывает взгляд от девочки. — Второго? — переспрашивает он, переводя взгляд с одного на другого. Хосок усмехается. — Я его уговариваю, — кивает он. — Но до репродуктивного насилия опускаться не планирую. Жду команды.       Юнги тихо хмыкает, слегка толкая его плечом. Такие разговоры за последний год стали привычными — короткие, полушутливые, но в них всегда было что-то настоящее. Хосок хотел сына. Желательно альфу. Юнги каждый раз напоминал, что природа не работает по его заказу. Чон резонно отвечал, что согласен и на троих детей. — Я подготовлю приказ о твоём назначении, — наконец говорит Сонхён после короткой паузы. Голос становится деловым, собранным. — Через несколько дней. Вступишь в должность через месяц. До этого — разберись со своим кланом. Назначь кого-то на свой пост, отбери людей, которые будут с тобой в новом посту. Это уже отдельный клан.       Юнги кивает. В этот раз без споров и привычных колкостей. Сонхён так же замолкает после своих слов. В комнате снова становится тихо — только шорох занавесок и редкое дыхание спящей Миён. Старик смотрит на неё ещё несколько секунд, будто проверяя что-то в своей голове, а затем поднимает взгляд на Юнги. Долгий и внимательный. Не как на чужого и не как на подчинённого. Хосок это замечает первым. Чуть выпрямляется, но не вмешивается. Юнги тоже не двигается — только спокойно выдерживает этот взгляд, не отводя глаз. Сонхён никогда раньше не смотрел на него так. Чхве тихо хмыкает. — Четыре года назад, — начинает он негромко, — я был уверен, что ты либо сдохнешь, либо утянешь за собой половину кланов, если дать тебе возможность.       Юнги едва заметно приподнимает бровь. — Вы недооценивали мои амбиции, глава Чхве.       Хосок тихо усмехается себе под нос. Сонхён бросает на него короткий взгляд, но возвращается к Юнги. — Я не люблю ошибаться, — продолжает он. — А ты… оказался той ошибкой, которую не хочется исправлять, — он делает паузу и чуть удобнее устраивает Миён на руках, проводя пальцем по её щеке. — Ты умеешь считать наперёд. Не боишься пачкать руки. И при этом… — он чуть морщится, будто слова даются ему неохотно, — знаешь, за что держаться.       Он кидает короткий взгляд на Хосока, потом снова на Юнги. — Это редкое сочетание.       Юнги молчит, но в его взгляде впервые за разговор мелькает что-то тише обычного — не ирония, не защита. Внимание. Сонхён делает короткий вдох. — Я не передаю тебе просто должность, — говорит он уже жёстче, привычнее для себя. — Я передаю тебе людей. Дом, имя, — он снова делает паузу и добавляет, уже тише. — И свою семью.       В комнате на секунду становится по-настоящему тихо. Даже Хосок перестаёт улыбаться. Сонхён недовольно цыкает, будто сам раздражён тем, что сказал больше, чем планировал. — Не обольщайся, — бросает он. — Если облажаешься — я тебя с того света достану.       Юнги тихо фыркает и отвечает в своей привычной манере. Чуть подаётся вперёд, опираясь локтями на колени. — Я не облажаюсь. Может даже стану лучшим главой, чем вы.       Сонхён смотрит на него ещё секунду и неожиданно кивает. Едва заметно, но этого достаточно. Хосок выдыхает чуть тише, чем обычно, и, не сдержавшись, снова притягивает Юнги к себе, сжимая пальцы на его талии. — Поздравляю, лисичка, — шепчет он почти неслышно. Омега только коротко хмыкает, но не отстраняется. А Сонхён, глядя на них, снова закатывает глаза — уже по привычке. И чуть крепче прижимает к себе Миён.       Юнги опускает взгляд на часы. — Я вас оставлю, у меня встреча в городе, — он бросает короткий взгляд на Сонхёна. — Не забудьте принять таблетки, — переводит на Хосока. — И покорми её, как проснётся. — Есть, — тихо усмехается тот.       Юнги закидывает на плечо небольшой рюкзак, ещё раз смотрит на дочь — всего на секунду — и выходит. — Тебя может отвезти? — спрашивает Хосок. — Уже вызвал водителя, — раздается из коридора. Дверь за ним тихо закрывается.

      Уже в машине Юнги позволяет себе расслабиться. Он откидывается на спинку сиденья, проводит рукой по волосам, мельком проверяет сообщения. Сокджин уже написал, что на месте. Юнги выдыхает и закрывает глаза. Четыре года назад он думал только о выживании. О мести. О том, как не дать себя уничтожить. Теперь же у него есть Хосок, есть Миён и неожиданное будущее, в котором он — глава Совета. И теперь это вовсе не звучит, как чужая жизнь.       Кафе встречает его тихим гулом разговоров и запахом свежего кофе. Мягкий свет, негромкая музыка, люди, занятые своими делами — обычное место, слишком обычное для тех, кто привык решать судьбы. Сокджин сидит у дальней стены, листая новости. Юнги опускается напротив, привлекая внимание коротким: — Давно пришёл? — Минут десять, — улыбается Джин, убирая телефон.       Юнги заказывает латте, отодвигает карту и сразу возвращается к разговору. — Мы с Хосоком заезжали к старику. Привезли Миён. — Как малышка? — Она — лучше всех. Представь, что три мафиозных клана носят тебя на руках, — он тепло улыбается, думая о дочери, и чуть наклоняется вперёд. — И так, что за важная новость?       Сокджин слегка смущается и прочищает горло. — Я выхожу замуж.              Между ними на секунду повисает тишина. Юнги смотрит на него удивлённо и его вопрос звучит почти нелепо в этой ситуации: — За кого? — За Намджуна, конечно, — Сокджин приподнимает бровь, словно бы должен был сказать другое имя по мнению друга. Юнги перехватывает его руку, разглядывая кольцо. — Вы что, встречались? — Кажется, нет.       Теперь пауза становится ещё длиннее. Юнги моргает несколько раз, анализируя услышанное. — Мы просто… жили вместе, — пожимает плечами Джин. — Ездили в отпуска. Виделись с родителями. Всё как-то… само? Я собираюсь перевезти вещи в конце недели. — Я жил у Хосока до того, как признал в нём альфу, а ты съезжаешься с ним только после предложения? — Юнги медленно откидывается назад, все ещё удивленно глядя на друга. — Мы с тобой оба странные, — фыркает Джин. — Но он меня любит. И я его.       Юнги наконец улыбается. — Тогда поздравляю. Когда свадьба? — Послезавтра.       Юнги на секунду закрывает глаза. — Конечно, я приду. Только… — он наклоняется вперёд, сдерживая усмешку, — в следующий раз не приходи с новостью, что уже родил ребёнка, ладно?       Тихий смех Сокджина расслабляет их обоих. Юнги качает головой, всё ещё не до конца принимая услышанное, но в его взгляде нет ни капли сомнения — только лёгкое удивление и тёплое понимание. Потому что, если подумать, всё это действительно не произошло внезапно. Просто никто из них не называл вещи своими именами.       За эти четыре года у Сокджина и Намджуна всё складывалось странно правильно. Без громких признаний, без чётких границ, без разговоров «давай встречаться». Они просто начали проводить время вместе — сначала из-за дел, потом по привычке, а потом уже потому, что иначе не хотелось. Джин начал оставаться у него всё чаще. Потом Намджун стал оставаться после тяжёлых рабочий дней — и это стало нормой. Потом у них появились зубные щётки друг друга в ванных, одежда в шкафах, любимые кружки, к которым никто, кроме них, не прикасался. Они не договаривались съезжаться — просто в какой-то момент стало очевидно, что живут на два дома, и оба пространства одинаково «их».       Джин часто ездил к родителям Намджуна — сначала с осторожностью, потом с лёгкой улыбкой, а потом уже как будто так и должно быть. Его там принимали спокойно, без лишних вопросов, будто он появился в их жизни не недавно, а был там всегда.       Намджун, в свою очередь, приезжал к родителям Джина — помогал с какими-то мелочами, сидел с ними за столом, слушал истории, иногда даже спорил, но всегда оставался, даже без омеги.       Они ездили вместе в поездки — короткие, спонтанные, или наоборот, тщательно спланированные. Джин ворчал, что Намджун не любит фотографироваться, уговаривал его хотя бы раз в поездку сделать снимок. В итоге на телефоне скапливались десятки почти одинаковых кадров — немного смазанных, неидеальных, но живых.       Они проводили вместе праздники. Просыпались рядом чаще, чем по отдельности. Знали привычки друг друга до мелочей — кто как пьёт кофе, кто как засыпает, кто что делает, когда злится или устал. И при этом так ни разу не сказали вслух, что они — пара. Им это было не нужно — всё и так было очевидно. Поэтому, когда Намджун в один из обычных вечеров — без особого повода, без подготовки — просто лежал рядом с ним в постели и протянул коробочку с кольцом, Джин даже не удивился. Только посмотрел на него чуть дольше обычного и кивнул. Словно это было логичным продолжением всего, что у них уже было. — Мы, кажется, уже давно женаты, — тихо добавляет Сокджин, возвращаясь в реальность и улыбаясь чуть смущённо. — Просто без документов. Я уверен, что он просто хочет, чтобы я хвастался кольцом на пальце перед коллегами.       Юнги усмехается, качнув головой. — Тогда, думаю, тебе уже поздно отступать. — Думаю, да, — тихо соглашается Джин.       И в этой простой фразе — столько спокойного, выстраданного счастья, что Юнги даже не пытается больше шутить. У них обоих появилось то, ради чего стоило жить дальше.

***

— Я занесу завтра проект профессору Джу, только, умоляю, подготовь макет, а не как в прошлый раз, — говорит Тэхён, спускаясь по широким каменным ступеням.       Днём университет живёт своей привычной жизнью — шумной, яркой, немного хаотичной. Кто-то смеётся у входа, кто-то спорит, размахивая конспектами, кто-то спешит, уткнувшись в телефон. Объявления на досках накладываются друг на друга слоями — концерты, подработки, кружки, стажировки. Тэхён проходит через всё это легко, привыкший за три года учёбы. Здесь он чувствует себя на своём месте. У него есть своя жизнь: учёба, в которую он уходит с головой, работа в небольшом кафе, где уже появились друзья. Квартира — не большая, но своя, уютная, наполненная мелочами, которые он выбирал сам. И… что-то ещё. Что-то, что он не сразу научился принимать. — Не переживай, в этот раз он будет в идеальном состоянии, — отвечает однокурсник, но вдруг сбавляет шаг. Тэхён автоматически следует за его взглядом и тут же закатывает глаза. — Извини, мне пора.       Он даже не оборачивается — просто разворачивается и идёт в сторону машины, которая слишком выделяется на фоне обычного студенческого двора. Чёрная, до неправильного дорогая, слишком чистая для последних пасмурных дней. Чужая этому месту. Как и тот, кто стоит рядом.       Чонгук прислонился к капоту, держа сигарету между пальцами. Курит медленно, не спеша, словно никуда не торопится. На нём простая одежда, его привычная чёрная кожанка — но даже в ней Чон выглядит слишком заметно для этого места. Взгляд Тэхена скользит по фигуре альфы — по линии плеч, по рукам, по тому, как тот лениво стряхивает пепел. Красивый. Мысль приходит автоматически. Как всегда. Он останавливается напротив, складывая руки на груди — словно выстраивая между ними хоть какую-то границу. — Я говорил тебе не приезжать за мной в универ, — отрывисто бросает омега. — Все на тебя пялятся, как в зоопарке.       Он сам слышит своё напускное раздражение. Слишком неестественное. За эти годы он научился им пользоваться даже слишком хорошо. Чонгук спокойно тушит сигарету о подошву ботинка и смотрит на него. Молча, без давления. — Ты всегда говоришь не заезжать, — отвечает он тихо и протягивает стаканчик с чаем. Как всегда. — На переднем сэндвич. Ты наверняка не обедал.       Пальцы Тэхёна на секунду касаются его руки, когда он забирает чай. Короткое, случайное прикосновение, но тело реагирует быстрее, чем разум — лёгким напряжением где-то под кожей. Омега тут же отдёргивается, фыркает и закатывает глаза. Садится в машину. Как и всегда.       Это произошло не сразу. Сначала были месяцы, когда одно только присутствие Чонгука вызывало в нём злость и панику. Потом — усталость. Потом — странную пустоту. А после превратилось в привычку. Чонгук всегда был рядом. Не навязчиво. Не требуя ничего. Не прося его простить. Он не трогал его. Ни разу не попытался взять за руку, когда Тэхён отдёргивался, не пытался поцеловать, и не пытался вернуть всё «как было». Он просто… оставался.       Забирал после занятий, привозил еду, зная, что тот забудет поесть. Однажды стоял под дождём почти час, потому что Тэхён задержался на практике и не ответил на телефон. И не сказал ни слова, когда тот наконец вышел. Просто протянул сухое полотенце и горячий чай, не позволяя омеге заболеть.       Иногда он пропадал — по делам, по работе, но всегда писал о том, что занят. Что появится позже. Напоминал Тэхёну поесть. И Тэхён ел, убеждая себя, что сообщения вовсе не при чём. Чон помог ему перевезти вещи в новую квартиру — молча таскал коробки, пока омега делал вид, что его это раздражает. Помог собрать мебель. Оплатил аренду. Тихо, без пафоса. Просто поставил перед фактом. И Ким тогда впервые не стал спорить. Просто устал сопротивляться. И только после начал замечать, как на полке появляются подарки из разных стран, как Чонгук помнит, какой чай он любит, как включает печку в машине заранее, если на улице холодно, как не задаёт вопросов, когда Тэхён молчит. Как смотрит. Всегда одинаково. Будто ждёт.       Чонгук садится за руль. Не сразу заводит машину — просто смотрит на него. Тэхён делает вид, что не замечает — возится с упаковкой, чтобы достать сэндвич и не измазаться. Но чувствует этот взгляд, всегда чувствует. — Я попросил у Хосока отгул на завтра, — вдруг говорит Чонгук.       Тэхён замирает на секунду и возвращается к своему обеду. — Зачем? — Завтра у твоего папы день рождения, — спокойно отвечает Чон. — Ты будешь мотаться по городу. Решил подработать водителем.       Как будто это нормально. Как будто он имеет на это право, как будто обязан. Тэхён закрывает глаза. И на секунду в машине становится слишком тихо, даже радио не мешает своей глупой песней. Слишком много было в этом «завтра». Слишком много в этих четырёх годах. Омега вспоминает, как однажды, устав до предела, сказал Чонгуку: «Умоляю, исчезни.» Но альфа не исчез. Просто стал тише. Осторожнее. Но не ушёл. — Оденься прилично завтра, — бросает Тэхён, не открывая глаз. Его голос ровный, почти безразличный, но пальцы, сжимающие упаковку, выдают напряжение. Чонгук не сразу отвечает. — Зачем? — наконец спрашивает он негромко. Не хочет заранее верить в то, что омега ещё не произнёс.       Тэхён открывает глаза и смотрит вперёд. Не на него, лишь бы только не замолчать. — Я обещал папе прийти с парнем, — он делает паузу. Сердце у Чонгука бьётся где-то в горле. — Он давно хочет познакомиться с тобой.       Тэхён чувствует, как меняется все вокруг. Даже воздух ощущается другим. Как будто что-то между ними сдвинулось. Окончательно, в нужную сторону. Он так и не поворачивается, не смотрит. Боится увидеть слишком много и испугаться, но всё равно чувствует, как Чонгук улыбается. Не так, как раньше. Не так отрывисто и дерзко, как привык видеть Тэхен. С облегчением, которое альфа не позволял себе четыре года.       Двигатель заводится. Машина мягко трогается с места, и только когда они выезжают со двора, Чонгук всё-таки говорит: — Хорошо.       В этом «хорошо» — всё. Все его ожидание, вся выдержка, все годы, которые он провёл рядом, не имея права на большее. — И перестань курить перед тем, как приезжаешь ко мне. Мне не нравится.       Тэхён делает вид, что ничего не произошло. Кусает сэндвич и смотрит в окно, но уголки его губ всё же едва заметно поднимаются. И впервые за долгое время ему не хочется это скрывать. — Понял, — улыбается Чонгук.       И в этом «понял» — больше, чем просто про сигареты. Между ними впервые за долгое время становится… спокойно. И впервые за долгое время они оба уверены, что дальше у них все будет хорошо.