Theory of lies

— Юнги… лисичка моя, — тянет Хосок, переступая порог гостиной. Дом встречает его тишиной — слишком чистой и слишком выверенной. Панорамные окна едва пропускают холодный вечерний свет — шторы плотно задёрнуты, что так теперь непривычно — Юнги обожал естественных свет в помещении. В воздухе — едва уловимый запах табака и чего-то сладкого, чужого, ставшего родным. Чон лишь сейчас замечает, как его дом пропитался омежьим феромоном, перестав считать альфу единственным хозяином.       У входа, как всегда, бродит охрана, не оставляющая Мина одного с самого пробуждения Минджуна. Хосок бросает на них короткий взгляд — тяжёлый и недовольный. — Все вон, — голос тихий, но спорить с ним никто не собирается. Дверь закрывается с глухим щелчком, отрезая их от остального мира. Теперь — только они вдвоём и их недосказанность.       Юнги остаётся на диване, будто и не думает подниматься. Всё в той же рубашке Хосока, которую альфа сдернул с него несколько часов назад. Омега лениво откидывается на спинку, одна нога закинута на другую, пальцы перебирают край подушки. О, Чон ненавидел эти маленькие декоративные пылесборники. Вся поза Юнги — демонстративное спокойствие. Слишком демонстративное, от которого сводит зубы. Хосок замечает это сразу, и это только сильнее поджигает его.       Альфа идёт к нему быстро, не давая пространства ни для манёвра, ни для отступления. В пару шагов сокращает расстояние и, не позволяя Юнги толком среагировать, хватает его за волосы на затылке. Рывком приближает его к себе. Голова Мина откидывается назад, открывая шею — тонкую, такую уязвимую. И это выглядит, как приглашение. Или как очередной вызов. Мин тихо шипит, инстинктивно дёргаясь, но не пытается вырваться всерьёз. Его взгляд тут же поднимается — прямо в глаза Хосоку. Без какого-либо страха, даже без намёка на него. Только упрямство и знакомый, раздражающе притягательный огонь. Альфа замирает на долю секунды, разглядывая его, и усмехается. — Именно это я в тебе и обожаю, маленькая хитрая сволочь, — шепчет он. Его пальцы сильнее сжимаются в волосах, но это уже не просто захват — это удержание. Контроль, который Чон так стремился обрести над ним. Он проводит языком по губам, медленно, не отводя взгляда от шеи Юнги. В голове мелькает слишком много вариантов — сломать, прижать, укусить, оставить ещё одну метку, чтобы никто больше не смел даже смотреть. Чтобы заявить права на его тело, на его душу и мысли, на всего Мина. Чтобы был только его, безотказно и бесповоротно. И он сам понимает, что это — не просто злость. Это ненавистное обожание того, кто ломает ему пальцы, не морщась и не брезгуя. Он уверен, будь у Мина клыки — он бы сам поставил метку, заявив о своём превосходстве. — Не хочешь объяснить… — голос становится ниже, глубже, — зачем я, по твоей версии, приказал наёмнику из Лисов выкрасть какого-то омегу? — он наклоняется ближе, почти касаясь губами его кожи. — М?       Дыхание обжигает чужую нежную кожу. Пальцы не дают Юнги отвернуться, удерживают его в этом положении, заставляя смотреть прямо. В его глазах — черный космос без ответов, в котором Хосок слишком сильно рискует задохнуться. — И лучше бы тебе не врать в этот раз, мой дорогой глава Мин… — тихо добавляет он. В этих словах предупреждение, опасное, не звучавшее раньше в голосе альфы. — Потому что я на грани… чтобы не придушить тебя.       В воздухе повисает тяжёлая затяжная пауза. Они смотрят друг на друга, и в этом взгляде слишком много — злость, напряжение, что-то болезненно личное, отчаянное желание, просьба. И Хосок ждёт. Ждёт привычной реакции: оскала, насмешки, очередной игры. Юнги всегда выкручивается красиво — ускользает, как и положено лисе, не даёт схватить себя за хвост, пока не выиграет. Он всегда врёт до безумия красиво. И Хосок уже почти готов сорваться, сжать сильнее, вытрясти из него правду силой, но вместо этого Юнги замирает. Его губы чуть дрожат, и он вдруг закусывает их, отводя взгляд. Хосоку кажется, что виновато. Непривычно неуверенно. Плечи омеги в момент теряют напряжение, и он в руках Хосока становится мягким. Слабым, как подбитая птица, которой сломали оба крыла. Это не похоже на него совершенно, и именно это выбивает из колеи сильнее любого сопротивления.       Хосок моргает, будто не сразу понимает, что происходит. Пальцы в волосах Юнги ослабевают — не отпуская, но уже не удерживая так жёстко. В груди что-то неприятно сжимается от его вида. Он ведь хотел этого — правды, контроля… победы. Но сейчас, когда Юнги не спорит, не огрызается, не играет — это ощущается до тошнотворного неправильно. Совершенно пусто и искусственно. Взгляд Чона скользит по лицу омеги, задерживается на опущенных ресницах, на губах, которые тот всё ещё прикусывает, не в силах побороть нервозность. И неожиданно вместо злости изнутри поднимается другое чувство — резко и почти болезненное. — Чёрт, — едва слышно выдыхает он.       На секунду Хосок закрывает глаза, словно пытается удержать себя. Убедить, что делает всё верно. Или сейчас, или никогда. Он обязан дожать это чёртово признание побыстрее, потому что где-то на грани уже вертятся совсем другие фразы: «Не говори, не надо. Только не смотри так. Я готов умереть, когда тебе плохо».       Он знает наверняка: если Юнги сейчас поднимет на него этот взгляд — действительно слабый, без привычной наглости — он сорвётся. Сожмёт его в объятиях и будет просить о прощении, лишь бы омега снова стал его обожаемой хитрой лисой, а не разбитой хрустальной вазой, которую он уже не склеит. — Я лишь обеспечил себе помощь Чонгука на будущее, — негромко отвечает Юнги. Его голос спокойный, но слишком тихий для этой комнаты, в которой воздух и без того натянут, как струна. Он всё же поднимает взгляд прямо на Хосока. И в этом взгляде нет прежней игривости. Только честность. Опасная и отравляющая. — Ты пригрозил ему его школьником… — продолжает он, не отводя глаз, — а я воплотил угрозу в жизнь. И сам же от неё избавился, как и обещал, — он сглатывает, вновь привлекая внимание Хосока к своей шее, но не отступает от своего откровения. — Этот наёмник раньше работал на Минджуна. Ни у кого бы не возникло подозрений.       Хосок смотрит на него в упор. Долго и внимательно, пытаясь найти очередную фальш, но читает в его взгляде лишь усталую правду. — Почему ты отдал приказ с моего телефона? — медленно спрашивает Чон, чуть склоняя голову, и делает небольшую паузу. — И кто его убил?       Юнги делает короткий вдох, будто собирается с мыслями, но на самом деле — с силами. Признаваться в своих ошибках всегда непросто, особенно для Мина. — Приказ я отдал раньше, не вчера, — отвечает он. — Телефон — это просто отвлекающий манёвр. Ещё одно доказательство для Минджуна, необязательно, но не лишнее, — он на секунду отводит взгляд, затем снова упрямо возвращает его обратно. Шея начинает затекать в неудобном положении. — Я о нём подумал слишком поздно, — тихая, почти сухая усмешка касается его губ. — Не решил бы подстраховаться — не было бы и сообщения. Просчитался.       Хосок фыркает, но в этом звуке нет лёгкости. — Ты и просчёты? — он качает головой, не отрывая от него взгляда. — Слабо верится, — но его пальцы всё же разжимаются. Он отпускает волосы омеги, дав тому немного свободы. Юнги медленно выпрямляется, опускаясь обратно на диван. Разминает шею. Хосок усаживается рядом. Между ними остаётся всего несколько сантиметров — слишком мало, чтобы не чувствовать тепло друг друга, слишком много, чтобы назвать это полноценной близостью. — Его убил тот мальчишка… — продолжает Юнги, уже тише. — За которым бегает Чонгук, — он проводит языком по пересохшим губам и чуть морщится от жалости к Тэхену. — Он защищался, — пальцы Мина сжимаются в складках ткани дивана. — Я думал, он просто похитит его. Запрёт где-нибудь… ненадолго, — его голос едва заметно дрогнул. — А Чонгук с моими людьми его вытащит. Но тот его пристрелил, — Юнги на мгновение задумывается и вздыхает. — Может… так даже лучше. Мне меньше мороки. — Тебе меньше мороки? — Хосок неторопливо поворачивает к нему голову. В его голосе снова появляется жёсткость. — В следующий раз я потащу на склад тебя, — тихо, почти угрожающе, продолжает он, наклоняясь ближе, — чтобы ты полюбовался свежим трупом на чужой территории, с которым я должен разбираться.       Взгляд мужчины скользит ниже по обнажённой коже. Пробегается по следам укусов, оставленным им самим. Что-то в нём надрывается, даёт трещину в ледяном спокойствии, с которым Хосок собирался задавать вопросы и дальше. И это не злость, как ему казалось до этого. Нечто глубже.       Юнги замечает это и вместо того чтобы отстраниться — тянется вперёд. Он пересаживается на чужие бедра, лицом к лицу, и его пальцы ложатся на шею Хосока, сжимая чуть сильнее, чем нужно. Не чтобы оттолкнуть — чтобы удержать в этой ненормальной близости. — Даже несмотря на мой просчёт, — шепчет он, глядя прямо в темные глаза Чона, — ты меня не убьёшь.       Их лица снова слишком близко, дыхание смешивается, как и несколько часов назад в их страстных поцелуях. — Ты скорее позволишь мне убить тебя… — голос Юнги становится ниже, почти переходит на шепот, — чем заставишь меня пожалеть о своём выборе.       Хосок слушает его внимательно, его зрачки расширяются, когда омега оказывается в миллиметрах от его губ. — И каком же?.. — тихо спрашивает Чон, почти не двигаясь, но внутри у него — всё уже на грани. Чувства и желания смешиваются, готовые вот-вот сжечь их обоих. Юнги смотрит на него, не моргая, и в этот раз не прячется, не играет и не уходит от разговора. Говорит то, что Хосок всегда хочет от него слышать: — Я выбрал быть твоим, — шепчет он.       В этих словах — всё, что он так долго не признавал. То, чего отчаянно избегал и желал одновременно. Быть его омегой, быть его до конца. Наконец доверять. Взгляд Хосока меняется мгновенно, наконец ломая в нем задвижку, что заставляла сдерживаться.       Юнги не успевает даже вдохнуть — падает спиной на диван. Мягкая обивка прогибается под его весом, а следом — тело Хосока, тяжёлое, горячее, вжимает его в сиденье, будто боится, что тот исчезнет. Снова ускользнёт, оставив отчаянно желать большего. Поцелуй резкий и болезненный. В этот раз их прикосновения не про нежность и не про страсть. Про всё сразу. Про злость на друг друга, про страх, облегчение, желание — и то, что страшнее всего. Что пугало их обоих до момента, пока они не встретились. Про любовь, которую они оба слишком долго игнорировали в своей жизни. А может, ее попросту и не было до.       Юнги отвечает так же жадно, цепляясь за него, вплетая пальцы в волосы, тянет ближе, будто этого всё равно недостаточно. Они не останавливаются даже на секунду, чтобы сделать передышку, потому что если остановятся — придётся снова говорить. Они оба этого не хотели.       Хосок вновь сдергивает с него тонкую рубашку, окончательно впитавшую феромон Юнги, отбрасывая, как ненужную тряпку, на пол. Мин поддается его жадным прикосновениям к телу, с готовностью разводя обнаженные ноги. Цепляется за его рубашку, нетерпеливо отрывая пуговицы, потому что пальцы не слушаются. Хосок с тихим рыком сам снимает ее, откидывая вслед предыдущей. Ловкие пальцы омеги быстро пробегаются по татуированным линиям, торсу и расстегивают ремень, желая поскорее избавиться от всей ненужной сейчас одежды.       Мин сжимается от взгляда на альфу, чувствуя, как меж ягодиц становится влажно от одного только осознания, что между ними сейчас происходит. Эта не та страсть, что была у них в первый раз, и не та игривая вульгарность на столе в кабинете. Это необходимость, смешанна, с острым желанием принадлежать друг другу. Дыхание становится невыносимо тяжёлым.       Сняв джинсы, Хосок резким движением подтягивает его к себе вплотную, вызывая у Юнги несдержанный стон. Липкие от смазки бедра проезжаются по дивану, вызывая дрожь в животе от предвкушения. Омега хочет обхватить его шею, но Хосок ловит его запястья и одной рукой прижимает их к дивану над его головой. Мин выгибается до хруста позвонков, когда крупная головка проталкивается внутрь его тела, растягивая горячие влажные стенки. Закусив губу, Юнги откидывает голову назад, не стесняясь очередного довольного стона наслаждения от чувства заполненности.       Хосок скользит языком вдоль его груди, проходясь по своим же укусам, и добирается до шеи. Толчки становятся чуть резче, желанная узость сводит его с ума, поднимая из самых потаённых уголков души почти животные желания. Клыки впиваются в шею омеги сами собой. Он слышит крик Юнги, не разжимая зубы, и лишь сильнее прижимает его к дивану, чтобы ещё раз закрепить свой феромон на нем.       Юнги закатывает слезящиеся от боли глаза, все так же подаваясь навстречу быстрым толчкам. Ему кажется, что он ощущает каждую венку чужого члена, пока Хосок оставляет на нем ещё одну метку, рядом с первой. В животе тянет тугим узлом, Мин плаксиво хнычет, когда Чон наконец разжимает зубы, хищно слизывая кровь со своих губ. Слегка дёргает руками, пытаясь уменьшить жжение в шее, но Хосок лишь резко выходит из него, без особых усилий переворачивая на живот и приподнимая его бедра.       Мин, проехавшись щекой по ткани, упирается лицом в свою любимую декоративную подушку, чувствуя, как кровь стекает по его шее прямо к подбородку. Эти щекочущие ощущения вызывают в нем только еще один стон болезненного удовольствия. Слезы боли смешиваются со слезами удовольствия, и омеге кажется, что он тонет, захлебываясь. Стоны непроизвольно слетают с приоткрытых губ, и Мин почти закусывает уголок подушки, когда Хосок, вплетя пальцы в его волосы, тянет на себя. Поцелуй резкий и грубый — Юнги чувствует вкус своей же крови на чужих губах и языке. Крепкий член альфы вновь заполняет его одним глубоким толчком, и Юнги снова теряется в этой галактике ощущений, понимая, что подобного у него не было никогда раньше.       Хосок перехватывает его руки, скручивая на пояснице, и с такими же горящими от возбуждения глазами смотрит на его окровавленную тонкую шею, наслаждаясь его всхлипами. Никогда прежде Юнги не плакал под ним, едва слышно умоляя не останавливаться. Сладкие омежьи стоны смешиваются с обрывками просьб. Альфе приходится отпустить его руки, чтобы провести по узкой талии и крыльям лопаток ладонями, любуясь на то, как Мин покрывается мурашками и вцепляется пальцами в обивку.       Чон наклоняется вновь, не слушая тихое, почти незаметное: «Подожди», и впивается зубами в ещё целое, не тронутое укусами плечо. Юнги, ещё раз проехавшись мокрой щекой по подушке, крупно вздрагивает, сжимается до звёзд перед глазами и кончает, резко обмякнув под ним. Хосок чувствует его мелкую дрожь и, сделав ещё несколько глубоких толчков, кончает вслед за ним, чувствуя, как узел связывает их на ближайшее время. Расцепив зубы, альфа вновь хищно облизывается, приводя дыхание в порядок. Капельки пота поблескивают на спине Юнги, едва вздрагивающего под ним от переизбытка ощущений. Проскользнув ладонью по его плечу и шее, Хосок окровавленной рукой вновь тянет его к себе, чтобы поцеловать в приоткрытые влажные губы. Юнги лишь едва слышно выдыхает, не в силах держать глаза открытыми. Чон аккуратно его поворачивает, чтобы лечь за его спиной и плотно прижать к себе. — Лисичка, ты как? — спрашивает он хрипло — голос едва слушается, а во рту все ещё ощущается металлический вкус чужой крови. — Я люблю тебя, Хосок, трахай меня так всегда, — бормочет Юнги, ослабевшими руками касаясь своего живота, запачканного собственным семенем. Внутри все горит и пульсирует, а дырочка неприятно саднит от заполняющего ее узла. Мин прикрывает глаза. Дыхание никак не хочет приходить в норму — воздух кажется раскаленным и острым. — Как пожелает глава Мин, — шепчет альфа с усмешкой, поцеловав его взмокшую макушку. Наконец получилось расслабиться — теперь Чон был уверен, что Юнги не будет сбегать от его вопросов.

***

— Он что, животное? — с напряжением спрашивает Сокджин.       Его голос звучит немного тише обычного, и Юнги улавливает в этой тишине явное раздражение, смешанное с чем-то вроде тревоги. Джин стоит рядом с кушеткой, склонившись над Мином, и аккуратно проводит ватным тампоном по покусанному плечу. Кабинет залит мягким тёплым светом — лампы под потолком приглушены, чтобы не резать глаза, и от этого всё вокруг кажется слегка нереальным, будто сцена, вырванная из дорамы. Белые стены, стеклянные шкафчики с аккуратно расставленными препаратами, металлические инструменты, разложенные с педантичной точностью. В воздухе — смесь антисептика и сладкого цветочного запаха, исходящего от огромного букета на подоконнике.       Слишком спокойно для тех следов, что остаются на теле Юнги. Мин тихо посмеивается, но тут же едва заметно морщится, когда плечо дёргается само по себе. — Не дергайся, — сразу же одёргивает его Джин, уже мягче. — Мне нужно наложить повязку.       Пальцы у него уверенные, привычные — он осторожно наносит мазь на очередной укус, но взгляд при этом задерживается чуть дольше, чем нужно. На коже, на следах, оставленных слишком явно. — Я впервые чувствовал себя так, Джин. Словно… Словно душу вытрахали, — почти мурлычет Юнги. В его голосе слышится довольство — ленивое, тягучее, как после долгого сна. Сокджин закатывает глаза, но уголок губ предательски дёргается. — Конечно, — сухо фыркает он, перевязывая рану. — Только ты можешь звучать так, будто речь идёт не о покусанных плечах, а о лучшем вечере в жизни, — он на секунду замирает, потом добавляет уже серьёзнее. — Я бы ни за что не согласился на несколько меток, — его пальцы осторожно касаются шеи Юнги, где кожа особенно чувствительная. — Ты вообще подумал, что это значит для организма? — голос становится жёстче, скрывая заботу и волнение. — Гормоны, перестройка… Если ты забеременеешь, ты потом без его феромонов и шагу сделать не сможешь, — он делает короткую паузу, подытоживая свои нравоучения. — Это рискованно, Юн.       Юнги слушает его, чуть склонив голову, и выглядит удивительно… спокойным. Ни капли не раздражённым, не привычно упрямым. Просто спокойным. — Что сейчас-то об этом говорить?.. — мягко отвечает он, проводя пальцами по краю кушетки. — Метки уже стоят, — он улыбается — едва заметно, но в этой улыбке слишком много личного счастья. — А Хосок… — он тихо выдыхает, — доволен, как будто в лотерею выиграл. Пальцы сами собой скользят ниже, к животу. Почти невесомо проходятся по нему, возвращаясь обратно на кушетку. — Мы в сцепке были, знаешь.       Сокджин на мгновение замирает, а потом поднимает на него взгляд. — Думаешь… ты снова мог забеременеть?       Он говорит это осторожно, накладывая бинт на шею, словно боится спугнуть эту хрупкую мысль, которая раньше вызывала лишь ужас. Юнги отрицательно качает головой. — Вряд ли. Не тот период, — он задумчиво прикусывает губу. — И слишком много нервов в последнее время, — его голос меняется, становясь теплее и мягче. Такого Джин не слышал уже давно. — Но это значит, что в будущем он будет не против.       И это наконец звучит как признание. Сокджин невольно улыбается — по-настоящему, без иронии. Он скучал по такому Юнги — по спокойному, влюблённому, по тому, кто не живёт на грани каждую секунду. — Старик Чхве отменил суд. Сказал, что хочет выслушать Хосока и меня лично. Это немного напрягло остальных глав, — говорит Юнги внезапно. Между ними снова повисает это напряжённая тишина, вернувшая им те самые неприятные воспоминания. Сокджин хмыкает, закрепляя повязку и делая шаг назад. — Так вот почему под дверью дежурит столько головорезов.       Он бросает короткий взгляд на закрытую дверь, за которой едва слышны шаги. Безопасность это или клетка — он предпочитал уже об этом не думать. Теперь это было не так важно. Юнги тем временем переводит взгляд в сторону окна и с лукавой улыбкой смотри на букет. Белые розы стоят в стеклянной вазе, почти нереально аккуратные, словно их только что принесли. — Глава Ким продолжает радовать тебя букетами?       Сокджин фыркает, отворачиваясь к столу, чтобы убрать использованные инструменты. Его внезапно выдаёт лёгкая, почти незаметная улыбка. — Уже некуда их ставить, — честно признаётся он, стараясь звучать равнодушно. — Совершенно не слушает, когда я говорю, что мне не нужно столько цветов. — Не разоряй чужой цветочный бизнес. Пусть закупается, — Юнги тихо усмехается. Откинувшись назад, он чувствует, как повязки слегка тянут кожу. — Может, он просто не знает других способов говорить.       За его спиной Сокджин на секунду замирает, а потом всё же улыбается — чуть неловко, почти смущённо. Потому что это правда: Намджун не умел словами. Если доктору легко было сказать простое: «Ты мне нравишься», то альфе приходилось искать другие, молчаливые способы. Каждый его букет Джин воспринимал как необходимое «мне не всё равно». — И… что между вами происходит? — Юнги чуть склоняет голову, разглядывая Сокджина внимательнее обычного. В его голосе появляется мягкость, почти извиняющаяся. — Я так увлёкся своими разборками, что совсем забыл про тебя. Прости, ладно?       В кабинете всё так же тихо, только едва слышное тиканье часов на стене да приглушённый гул коридора за дверью. Свет всё такой же мягкий, обволакивающий — он ложится на лицо Джина, подчёркивая усталость под глазами, но впервые выделяя его спокойствие, а не тревогу. Сокджин качает головой, отмахиваясь от извинений. — Всё нормально, Юн, — он опирается бедром о край стола, скрестив руки на груди, но поза выходит не закрытой, а скорее привычной, защитной. — Я понимаю, — добавляет он негромко. — Ты всё продумал.       И это была абсолютная правда. Он слишком хорошо знает Юнги, чтобы обижаться. Понимает, что для друга это было необходимо, как воздух — закончить со всем. — Спасибо, что не втягивал меня в это, — в голосе Джина мелькает искренность. — А Намджун… — он запинается. Незаметно, но Юнги это, конечно, замечает. Скрывать от него что-то чаще всего было просто невозможно. Сокджин отводит взгляд — на те самые белые розы у окна, будто на них написаны все верные ответы. — Не знаю. Мы просто… общаемся?       Последнее слово звучит неуверенно, словно он сам спрашивал у Юнги, что же между ними с Намджуном происходит. Джин ведь сам этого не понимает. Они с альфой не говорили об этом не разу. Ни о том, что между ними есть, ни о том, что это значит. Омеге не хватало быть просто неозвученным желанием или вожделением. Ему не хватало быть простым «мне не всё равно». Хотелось конкретики, а для неё нужны были слова, которых у Намджуна практически никогда не было. И от этого внутри становилось немного… тесно. Совсем немного обидно за себя.       Юнги смотрит на него с лёгким прищуром, приподнимая бровь. У него на лице — ленивое недоверие, которое Джин считывает, как с открытой книги. Он явно хочет спросить ещё. Разобрать на эмоции, докопаться, вытянуть правду, как он умеет, но вместо этого только переводит взгляд на часы. Сдерживается от других вопросом, за что друг ему безмерно благодарен. Он бы всё равно не ответил. — Мне уже пора, — спокойно говорит Мин, соскальзывая с кушетки. Ткань слегка шуршит, пока он надевает рубашку, бинты тянут кожу, но он будто не замечает этого лёгкого дискомфорта. — Старик Чхве хочет видеть нас с Хосоком к трём.       Он подходит ближе и коротко, почти по-деловому, обнимает Джина одной рукой. Вторая под тисками бинтов на плече так и остаётся неподвижной. Но Сокджин всё равно в его жесте чувствует то самое дружеское тепло, которое Мин с удовольствие ему отдавал. Ким на секунду прикрывает глаза, потому что для него это важно. Потому что для него это — «мы всё ещё здесь, мы справимся».       Юнги отстраняется так же быстро, как и обнимает, и направляется к двери. Открывает её — и сразу в пространство врывается холодный воздух коридора, чужие шаги, чужие взгляды. Видимо, кто-то опять забыл закрыть окно. Ким смотрит на небольшую толпу у его двери. Люди Юнги. Он проходит мимо них так, будто их не существует, будто это не охрана, а просто тени. Сокджин провожает его взглядом и невольно думает, что сам так не смог бы. Не замечать, не чувствовать — кажется, он слишком состоит из эмоций, чтобы просто игнорировать.

***

      На улице сыро. Мокрый снег липнет к асфальту, превращаясь в грязную кашу под колёсами машин. Серое небо давит сверху, и кажется, что день так и не наступил до конца. Юнги недовольно морщится, желая поскорее перевернуть календарь на весенние тёплые месяцы.       Хосок ждёт его у машины, опираясь на дверцу. Он выглядит так, будто холод его не касается вовсе, как и всё вокруг. Только тёмные глаза внимательно следят за входом, желая выцепить из толпы нужную фигуру. Юнги появляется быстро, кутаясь в пальто, и сразу ускоряет шаг, замечая мужчину на парковке. Снег оседает на его волосах, тает на коже, холодными каплями скатывается по вискам, отчего омега недовольно морщится, мотая головой.       Хосок молча открывает перед ним дверь, и Мин буквально ныряет внутрь машины. Тепло сразу обволакивает тело, вызывая приятные мурашки. Контраст с улицей резкий, и омега довольно выдыхает, расслабляясь. Чон наклоняется к нему и коротко касается губами его виска — привычно, почти автоматически, отчего омега довольно хмыкает, убирая волосы за ухо. Юнги пристёгивается, чуть морщась от всё ещё тянущих повязок, и принимает из его руки стакан с кофе. Тот почти обжигает пальцы. — Что доктор Ким сказал? — спрашивает Хосок, уже выруливая с парковки. Движения у него спокойные, как всегда уверенные.       Юнги делает маленький глоток и тут же морщится от обжигающего язык напитка. — Что ты животное, — с лёгкой усмешкой отвечает он, отстраняя стакан. Пар поднимается вверх, заполняя пространство тонким ароматом кофе. — И что я глупо поступил, позволив тебе поставить несколько меток. — Я тебя и не спрашивал, — коротко хмыкает альфа. Юнги усмехается шире, не слыша ни намёка на раскаяние. — Я знаю.       Он поворачивает голову к окну. Город за стеклом расплывается в серых и жёлтых пятнах — вывески, люди, машины. Всё движется, течёт, как будто их жизнь не стоит на месте ни на секунду, как бы Мину не хотелось иногда поставить её на паузу и просто выдохнуть. — Ты всё подготовил? — Да, — кивает Хосок. — Папка на заднем сиденье, — он убирает одну руку с руля и кладёт её на колено Юнги. Сжимает крепко и уверенно, посылая тепло по чужому телу, что омеге хочется расплыться по сиденью. Юнги чуть приподнимает уголки губ от своих мыслей. — Нервничаешь? — спрашивает Хосок, бросив на него короткий взгляд. — Нисколько, — спокойно отвечает Мин, и в его голосе слышится та самая уверенность, которая заставляет всех выстраиваться перед ним по линейке. — Я выстроил всё так, что у старика Чхве не будет ни одного сомнения.       Хосок усмехается, но его лицо почти сразу становится серьёзнее. — Кстати об этом, — он чуть сужает глаза. — Ты — свидетель. И жертва. Не юрист, — Юнги бросает на него быстрый взгляд, понимая, к чему он клонит. — Не говори, что ты всем занимался. Он не так поймёт. — Не буду, — тихо фыркает Юнги, закатив глаза. Омега откидывается на спинку сиденья, задумчиво прикусывая губу. — Пусть доживает старость спокойно, — и затем, уже с привычной хитрой усмешкой, добавляет. — Я ещё успею попортить нервы твоему родственничку.       Хосок тихо смеётся. Уж в этом он нисколько не сомневался. Он снова бросает взгляд на Юнги, пытаясь увидеть что-то новое в очередной раз. Смотрит на его профиль, на руку, сжимающую стаканчик с кофе. На пока что пустой безымянный палец. В его взгляде на секунду мелькает то самое желание, которое заставило поставить Мину несколько меток на хрупких плечах. Обладать.

***

— Давай, представь, что я ни о чём не знаю, — Сонхён лениво опирается локтями о массивный стол, сцепляя пальцы и укладывая на них подбородок.       Личный кабинет главы под стать его статусу — просторный, тяжёлый, словно пропитанный годами власти. Тёмное дерево стен, высокий потолок, широкие окна, за которыми серый день кажется ещё холоднее. На полках — аккуратно расставленные папки, старые книги, какие-то награды, фотографии, в которых читается история клана. В воздухе — слабый запах дорогого табака и крепкого чая. Помещение разительно отличается от общего зала совета — здесь всё давит. И одновременно подчёркивает, кто именно здесь главный.       Сонхён прищуривается, глядя на Хосока, и в этом взгляде — не просто интерес. Очередная проверка Чона как главы своего клана. Как мастера своего дела — поиска доказательств. — Убеди меня, что Ян Минджун виновен, — он замолкает и медленно поворачивает голову к Юнги. Взгляд становится жёстче. — А ты… — голос понижается. — Клянусь, если влезешь в разговор, пока я тебя не спрошу — выставлю за дверь.       Юнги даже не моргает, только чуть приподнимает бровь. — Внукам своим так говорить будете, — его слова летят легко, почти лениво, но в них очередной наглый вызов.       Хосок прикрывает рот кулаком, отворачиваясь будто бы в сторону — якобы закашлялся. На деле же прячет усмешку. Он обожал это — эту их странную, почти детскую, но при этом опасную игру. Юнги никогда не уступал и не лез за словом в карман, а Сонхён просто не мог позволить себе смолчать в ответ. И где-то между этим — появлялось что-то вроде… признания. Своего рода одобрения. — Когда у меня будут внуки, они будут учтивее, — хмыкает Сонхён, закатывая глаза. — Ну, это только если они пойдут в Хосока, а не в меня, — тут же парирует Юнги, с той же ленивой хитростью в голосе. Хосок едва заметно качает головой. «Вот же лиса» — думает он, довольно глядя на своего омегу. И, если честно, он даже не пытается скрыть, насколько ему это нравится. — Я начну? — вмешивается Чон, возвращая разговор в нужное русло.       Сонхён бросает на Юнги последний недовольный взгляд — долгий, предупреждающий — и кивает. Юнги удовлетворённо хмыкает и откидывается на спинку стула, скрещивая руки на груди. Последнее слово опять за ним.       Хосок делает шаг вперёд, кладёт перед дедом папку, аккуратно раскрывая её. Бумаги ложатся на стол с тихим шорохом — фотографии, распечатки, схемы. — Всё началось с любовной связи между Юнги и Минджуном, — начинает Чон, подталкивая к Главе Совета распечатки кадров с камер наблюдения из дома Яна. - Джехван знал об их связи, но не предполагал, что Юнги забеременеет от его сына. У них случилась ссора, после которой Минджун случайно узнал, что в завещании написано имя Юнги, а не его.       Пока он излагает факты, взгляд Сонхёна скользит по бумагам, иногда возвращаясь к лицу внука. Он слушает внимательно, не перебивая — но это молчание куда тяжелее любых вопросов. Хосок чувствует давление, но не позволяет себе сбиться — Юнги не простит ему, если он не сможет доказать виновность Яна. Он сам себе не простит. — Доказательства? — спрашивает Чхве коротко, отрывая взгляд от листов на столе. — У меня есть оригинал завещания и показания личного нотариуса Джехвана. Юнги помог мне с ним связаться.       Сонхён косится на омегу, сканируя его поведение. Юнги сидит спокойно. Слишком спокойно для того, от кого зависят показания. Но Хосок, зная его, замечает детали — как чуть напряглись пальцы на предплечье, как на секунду сжалась его челюсть. И это мешает — ему стоит некоторых усилий, чтобы не обойти стол и не погладить его по макушке, напоминая, что он всё сделает сам, лишь бы Юнги больше не возвращался мыслями в эти разборки.       Сонхён наконец кивнул, соглашаясь с его доказательствами, и махнул рукой, разрешая внуку продолжить. — Юнги, по его словам, начал отстраняться от Минджуна из-за его вспыльчивого характера и вечного контроля, из-за чего сам Минджун стал нервным и ещё более раздражительным. В итоге Ян начал продумывать способ, чтобы убить отца и занять его место. В ночь аварии на камерах с приёма видно, как Минджун разговаривает со своим помощником, и тот довольно сильно нервничает. Его помощник — Мун Сонёль — уехал с мероприятия раньше, и после аварии о нём ничего не было слышно. Так же я выяснил, что после этого вечера на счёт больницы, где лежал на лечении его сын, поступила крупная сумма. Я предполагаю, что за рулём был именно он. — Это факт или догадка? — Косвенные доказательства, подтвержденные рядом совпадений. Труп водителя так и не был найден, но на следующий день после аварии на территории склада Ян Джехвана был пожар, в котором были обнаружены останки без зубов. Возраст погибшего совпадает с Муном. Юнги предоставил мне отчёт.       Сонхён переводин взгляд на омегу, который всё так же смотрит на него с лёгким недоверием. Он был тем, кто предоставлял им внутреннюю информацию своего клана, и свидетелем самого убийства. Чхве обязан был ему доверять, но чувствовал, что омега при желании мог их всех обвести вокруг пальца. — После аварии наемник, который позже пытался убить меня, застрелил Джехвана из личного револьвера Минджуна — оружие всегда хранилось при нем, и он мог передать его своему наемнику в качестве символизма. Есть много доказательств тому, что он придает таким вещам особое значение, и много где использовал свое личное оружие, даже не по назначению, — Хосок краем глаза видит, как Юнги вздрагивает от воспоминаний о тех разах, когда Ян угрожал ему револьвером во время секса. Но по-прежнему не двигается с места, обещая мысленно утешить омегу после. — Баллистическая проверка подтвердила, что стреляли именно из этого оружия. На нем были найдены отпечатки неизвестного и самого Яна. В завещании было указано, что Минджун сможет стать главой клана только при условии того, что Юнги выйдет за него замуж. Если бы Юнги отказался, то остался бы во главе один. В случае смерти пост главы переходил к главному помощнику Джехвана. Дома у Минджуна, в личной квартире, мои люди нашли около семидесяти фотографий Юнги. Он был помешан на идее занять места отца во всех аспектах. Покушение на меня было таким же, как и на Двежхвана в ту ночь — мою машину выбили с трассы, но он не учёл, что Юнги останется в сознании и вытащит меня. И не убил меня наёмник, скорее всего, из-за того, что Юнги был в сознании и мог свидетельствовать против Минджуна после. — Значит, Минджун осознанно подставился под удар во время первой аварии? Как он мог знать, что не погибнет? И что не погибнет Юнги? — В ту ночь я его напоил, — негромко говорит Мин, привлекая внимание.- Не хотел, чтобы он опять на пьяную голову лез ко мне или в очередной конфликт с Джехваном у всех на глазах, поэтому споил. Подсыпал в бокал снотворное, поэтому его было легко усадить в машину. — Да, на камерах видно, что Ян был не трезв, — Чон слегка прищуривается, кивая, и смотрит на Чхве. — Так же, не так давно были устранены несколько наёмников со свежими татуировками, которые не проходили через Юнги, как через действующего главу. Его друга похитили, чтобы допросить, но глава Ким нам помог в этом деле, — добавляет Хосок, вызывая у Сонхёна молчаливый вопрос о чужом участии. — Это личное дело главы Кима и друга Юнги. Его личная инициатива, как и передать мне, что заказ на доктора поступил от Минджуна. Они оба подтвердят мои слова лично, если понадобится.       Сонхён замолчал, обдумывая всё то, что Хосок сказал ему. Прошло несколько долгих минут в тишине. Мин прикрыл глаза, стараясь сохранять равнодушное выражение лица, потому что понимал, что сейчас — не про него, и не про них с Хосоком. Это про борьбу за его цель, за грандиозный финал, которого он так ждал. — Убил отца ради поста, зациклившись на омеге. После комы постарался устранить нового любовника тем же путем, но не вышло, втянул другие кланы, — бормочет Чхве, перебирая листы у себя на столе, и наконец вздыхает. — Хорошо… — медленно кивает он. — Звучит убедительно.       И в этот момент Хосок почти физически чувствует, как рядом с ним Юнги выдыхает. Совсем тихо, но с облегчением. Сонхён замечает это. Конечно же, замечает. — Боишься его, м? — прищуривается он, глядя на Юнги.       Мин открывает глаза, и в них снова появляется огонь, подпитывающий идти до последнего слова. — Я бы предпочёл умереть, чем остаться с ним, — глухо отвечает он без колебаний. Не пытается смягчить или храбриться. — Мне плевать, что с ним будет. Главное — чтобы он был подальше от меня и моего клана.       Сонхён изучает его ещё секунду. Дольше, чем обычно. Будто пытается понять, где заканчивается правда и начинается игра. Но в этот раз — даже он, похоже, удовлетворён. В Юнги нет ни единой помарки. — Идите, — коротко говорит он. — Я передам всё своим людям.       Хосок уже открывает перед Юнги дверь, когда голос старика снова их останавливает: — Мин.       Юнги оборачивается. — Если мои внуки пойдут в тебя — я с ними сидеть не буду.       Спустя короткую паузу, Юнги улыбается куда шире, чем обычно. — Это они будут сидеть с вами, глава Чхве, — подмигивает омега, проскальзывая под рукой Хосока, чтобы выйти в коридор. Сонхён качает головой, закатив глаза. Хосок не выдерживает — тихо усмехается, закрывая за ними дверь.       В коридоре напряжение заметно спадает. Не полностью, но им обоим становится легче дышать. Юнги сразу тянется к нему, переплетая пальцы. — Внуки, значит? — усмехается Хосок, притягивая его ближе и обнимая за плечи.       Юнги смотрит вперёд, но в уголках губ играет улыбка. Та самая, хитрая, довольная, обожаемая Хосоком. — Стоит хотя бы ради этого старика, — в привычной манере лениво тянет он. — Хочу посмотреть, как он будет ворчать на мои поганые гены, пока внуки будут объезжать его дряхлую шею.       Хосок тихо смеётся, качая головой. Они выходят на улицу — в холод, в серый день, в свою сложную жизнь. Альфа наклоняется и оставляет короткий поцелуй у него на виске.       Он ничего не говорит Юнги, лишь позволяя себе согласиться, что он бы тоже этого хотел. Чтобы они пошли характером в него, в эту маленькую, хитрую лису.

***

      Вечер окутывает дом томной тишиной. За окнами — монотонный шум деревьев из сада, редкие разговоры охраны, приглушённые плотными шторами. В воздухе всё ещё витает лёгкая влажность после душа и едва уловимый запах их шампуня, смешанный с ароматом дерева и чего-то уютного, наконец, домашнего. — Тебе сделать кофе? — спрашивает Юнги, оборачиваясь через плечо.       На кухне горит только верхний свет, мягко ложась на его обнажённые плечи и тонкую линию шеи, по которой всё ещё скатываются редкие капли воды. Он выглядит расслабленным. Почти беззащитным.       Хосок стоит чуть в стороне, вытирая полотенцем мокрые волосы. Он знал, что эта беззащитность — фарс и вуаль для тех, кто Юнги не знает. Омега мог бы вместо протянутого пальца откусить голову.       Чон смотрит. На его кожу, раскрашенную укусами и метками, на мокрые черные волосы, на длинные пальцы, ловко заваривающие чай.       Смотрит долго, внимательнее, чем обычно. В его взгляде нет привычной спешки, нет той напряжённой жёсткости, что сопровождала его последние дни. Только что-то тихое. Собранное. Дождавшееся нужного момента. — Да, — спокойно отвечает он, слегка кивнув. — Буду в спальне.       Альфа уходит наверх. Юнги провожает его взглядом, едва заметно приподнимая бровь. Что-то в голосе Хосока едва заметно изменилось. Почти неощутимо, но достаточно для того, кто был усыпан его метками.       Кофе получается крепким, неожиданно горьким. Его же любимый чай — привычно мягким, с лёгкой травяной ноткой. Юнги берёт обе чашки и поднимается наверх, стараясь не шуметь, чтобы не спугнуть эту умиротворённость.       В спальне полумрак. Горит только лампа на прикроватной тумбочке — тёплый, золотистый свет разливается по комнате, скользит по светлым простыням, по разбросанным ими вещам, по телу Хосока, который уже устроился на кровати.       Обнажённый торс, влажные волосы, расслабленная поза. Но взгляд — всё тот же. Слишком внимательный — сканирующий.       Юнги ставит чашки рядом и, не раздумывая, плавно, по-кошачьи грациозно, ныряет к нему. Движение уже привычное, отработанное, интимное, почти как утренний ленивый секс.       Он ложится на него, тянет за собой, падая в смятое альфой одеяло. — Закончил свои дела? — с лёгкой улыбкой спрашивает Хосок, глядя на него снизу вверх. Его ладони ложатся на талию Юнги — уверенно, но без давления. Мин любит думать о том, что Хосок его держит, а не удерживает.       Омега кивает, уже собираясь что-то сказать — предложить фильм, отвлечь, просто лениво целоваться, пока он снова не уснет на чужой груди.       Но Хосок опережает его мягким, ласковым вопросом: — Тогда расскажи мне, — его пальцы едва заметно сжимаются на боку Мина. Не крепко, чтобы не сделать больно, но ощутимо, чтобы понять, что он не отпустит. Мир будто на секунду замирает, а тёплый свет лампы больше не кажется таким уютным. — Как ты убил своего мужа?       Юнги замирает. Замирает буквально — его тело в руках Хосока напрягается, дыхание сбивается, взгляд — на мгновение пустеет, прежде чем возвращается обратно.       Хосок смотрит спокойно, уверенно, без злости и без обвинения. Все так же ласково улыбается. — И как убедил всех, что это сделал Минджун?