Причина выжить

Выходя из робкого, теряющегося в бесконечных тёмных километрах леса, кружочка света и тепла, я привычно вздрагиваю от холода. Холод. Проклятый холод, к которому невозможно привыкнуть. Который преследует везде и всегда — днём и ночью, на ходу и во сне. Холод — пятый всадник этого чёртового апокалипсиса. После чумы пришла война, а после неё — голод и холод. Только последний всадник, Смерть, по одной ей известной причине, решила прийти не ко всем. Она поджидает свои жертвы терпеливо, как опытный снайпер, аккуратно держа на мушке, делая поправку на ветер, плавно, по миллиметру сдвигая прицел вслед за пока ещё живой мишенью, готовая выстрелить в любой момент. Да, в этом новом мире действительно можно умереть в любую секунду, тысячью способов и по тысяче причин. Провалиться под лёд в тёмную воду озера или под наст плотного снега в лесной овраг. Сломать ногу, когда ты далеко от лагеря, и замёрзнуть в непролазной чаще. Угодить в чужую ловушку. Напороться на нож. Встретить голодного зверя. Занести инфекцию в случайную крохотную рану. Или совсем банально — лишиться огня и скудных запасов еды, по недосмотру или из-за происков врагов. Врагов в этом новом мире тоже предостаточно. Не только звери и неизлечимые теперь без достижений цивилизации болезни. Не только голод и холод. Люди. Любой, кто не в нашем лагере — враг, потому что ресурсы настолько скудны, что каждый лишний рот в этой, как мне казалось когда-то, бескрайней карельской тайге, в прямом смысле слова отнимает у тебя редкую пугливую птицу, посягает на чудом попавшую в сети тощую рыбину, может первым увидеть недозревшую из-за катастрофически короткого лета ягоду, а то и просто откровенно покушается на твоё мизерное имущество. В самом начале все, кто успел сбежать от апокалипсиса на этот край географии, подальше от больших городов, разделились на небольшие лагеря просто потому, что выжить одному невозможно, а жить слишком большой группой негде и прокормить слишком много людей в одном месте нечем. Но тогда мы ещё приходили друг к другу — за помощью, с просьбами, да и просто в гости. Мы пытались сберечь что-то от своего прежнего образа жизни, сохранить налёт цивилизации, но он оказался таким же тонким, как серебристое напыление на лотерейном билете. Ведь когда настоящая нужда царапнула это напыление своим острым когтём, оно сморщилось и облезло, превратилось в пыль, обнажив настоящее человеческое нутро — никто не готов был делиться последним. По-настоящему последним, невосполнимым в этом страшном новом мире — последним пакетиком драгоценного чая, последней целой иголкой, последней отсыревшей спичкой, последней спасительной таблеткой. Вот тогда и прекратились все походы между лагерями. Тогда наша небольшая группа людей негласно разделилась на три касты, чтобы сберечь то последнее, что у нас осталось — на защитников, добытчиков и хранителей. Есть ещё четвертая каста, но о ней мы стараемся не говорить. Те, кто их жалеет — называют замороженными, те, кто их презирает — отмороженными. Но даже те, кто жалеет замороженных, признают, что без них было бы жить намного легче, ведь они потребляют ресурсы, но не добывают их, не защищают и не хранят. Я тоже жалел поначалу, но теперь отношусь к ним безразлично, приняв их существование как данность, как ещё одно ниспосланное этим жестоким миром испытание. Сначала нам казалось, что замороженные просто не выдержали всех свалившихся на человечество передряг, не справились со стрессом, погрузились в депрессию, и что время и поддержка должны их вылечить. Потом некоторые горячие головы начали подозревать, что замороженные — просто симулянты, отлынивающие от бесконечной изнурительной работы, но эту теорию опровергает простой факт — их температура тела не превышает 35 градусов. Депрессия ли, температура ли стали причиной того, что замороженные полностью погружены в себя, не проявляют никаких эмоций, не могут выполнять никакой работы — мне не важно, да и думать об этом некогда. Слишком много других дел, необходимых для ежедневного мучительного выживания, есть у каждого здорового и пока ещё живого члена нашей маленькой общины. Поэтому я просто игнорирую этих бледных восковых кукол, бессильно и бесцельно слоняющихся по лагерю, и вспоминаю о них лишь тогда, когда кто-то из замороженных умирает, окончательно отказавшись от еды, по рассеянности попав в какую-то передрягу или просто от того, что наступает ещё более холодная зима. Зимой они умирают особенно часто. Покрытое льдом озеро в ночной темноте, на фоне чёрного леса, выделяется белым пятном. Не лучшее место для ночного дежурства — в лесу всё давно утыкано ловушками, хоть и кустарно-самодельными, но хотя бы издающими громкие звуки, когда в них кто-то попадается. На лесном посту можно зарыться в валежник для тепла и даже слегка подремать. А озеро — откровенная брешь в обороне нашего лагеря, тут не поспишь. И нигде не укроешься от ветра и холода на каменистом берегу. И костёр не разведёшь — всё как на ладони. Немного поворчав про себя, я пытаюсь как-то устроиться в углублении одного из больших камней. Как-то. Не удобно. Я уже забыл, когда произносил это слово — настолько оно не подходит к этой реальности. «Удобно» осталось где-то там, в до-апокалиптическом мире, в ещё не разрушенных городах, в комфортабельных коконах домов и квартир, в уютных недрах дорогих машин, теперь ржавыми скелетами застывших вдоль пустых трасс, брошенных прямо там, где жадные двигатели высосали из баков последние капли бензина по дороге на север. Я не вспоминаю ничего, что было ДО. Запрещаю себе вспоминать. Те, кто живут в воспоминаниях, становятся чем-то похожими на замороженных. Только, в отличие от замороженных, ещё и чувствуют боль. Такие умирают первыми. А я умирать не собираюсь. Фигура появляется в тот момент, когда я пытаюсь перемножить в уме два четырёхзначных числа — нехитрая тренировка, позволяющая поддерживать мозги в форме, а заодно и не уснуть. Застыв на «три в уме», я покрепче вжимаюсь в камень. Не от страха, а для лучшей маскировки. Бояться мне совершенно нечего — тому, кто идёт в дозор на озеро, достаются не самодельные рогатки и корявые луки, и даже не надёжные охотничьи ножи, а самое сокровенное, бесценное, бережно хранимое — одно из двух охотничьих ружей. Второе всегда остаётся в лагере. Глупость, какая безнадёжная глупость, думаю я, рассматривая медленно приближающуюся фигуру. Этот человек — идеальная мишень на белом ледяном полотне. Не только не прячется — идёт как будто нарочно на самом виду, неторопливо, настолько издевательски неторопливо, что пальцы сами тянутся к курку, хотя стоило бы подпустить его поближе — озеро шириной с километр, а прошёл чужак не больше половины. Я не обманываю себя — мне совсем не жалко человека на льду. Я давно выучил новые законы — если не убьёшь ты, то убьют тебя. Но мне жалко патрона, до безумия жалко. Раньше я сказал бы, что патроны на вес золота. Теперь золото не стоит ничего. В ранге ценностей нового мира на первом месте стоит огонь, на втором — еда, а на третьем — оружие. Огонь берегут хранители, еда — задача добытчиков, а оружие — то, без чего не обойтись защитникам. Поэтому в моей личной системе ценностей оружие даже не на третьем месте, а на втором, с минимальным отрывом от огня. До того, как тратить на бредущего через озеро идиота драгоценный патрон, я попробую взять его старым как мир, но ничего не стоящим оружием — страхом. Когда между нами остаётся не больше ста метров, я нарочито громко взвожу курок, и металлический скрежет разрывает тишину таёжной ночи. Человек на секунду замирает и продолжает идти дальше. Я спокойно говорю прямо в хруст его шагов: — Стой. Я выстрелю. — Стреляй, — так же спокойно звучит в ответ. — Это наша территория. — Да похуй. Это безразличное ругательство почему-то не удивляет меня, не возмущает и даже не злит. Оно звучит внезапно… ожидаемо? Нет. Привычно? Знакомо? Я вскакиваю с камня и иду навстречу тёмному силуэту, не опуская ружья. Когда дуло почти упирается в грудь безумца, я легко вскидываю ствол, приподнимая им опущенный подбородок, заставляя чужака поднять лицо. Мои глаза давно привыкли к темноте, но поверить им невозможно. Этого не может быть. Я заснул на камне, и это просто сон. Я заснул, ударился головой, и это просто бред. Я просто ударился головой? Ведь этого не может быть? Сквозь суматоху моих мыслей прорывается его равнодушное: «Привет, Арс».