Причина выжить

Кто ты такой, если встретив старого друга, которого не видел несколько лет и считал погибшим, не душишь его в объятиях, а только сильнее прижимаешь дуло ружья к его шее перед тем, как ответить: «Привет, Антон»? Кто ты такой, если вместо счастливых вопросов о том, как ему удалось спастись, перебираешь в уме варианты, почему он мог оказаться здесь, и почему здесь мог оказаться именно он? Ты ещё человек? Или ты уже монстр? И как быстро человек превращается в монстра? Скажу честно — слишком, слишком быстро. Я не оправдываю себя, но успешное выживание и доверие к людям — вещи несовместимые. Его подослали, чтобы проникнуть в наш лагерь, усыпив мою бдительность? Он нашёл меня сам? Но как? И зачем? Почему он не удивлён нашей встрече? Почему он тоже совсем не пытается задушить меня в объятиях? — Холодно. — Что, Антон? — блядь, вот это новость, да уже два года как холодно! — Ружьё холодное. Убери. Отлично. Убери ружьё. Что ещё? Закрой глаза? Отвернись? Отдай ружьё мне? — Не так быстро. Откуда ты пришёл? — Из лагеря. — Где твой лагерь? — Далеко. Больше двух дней ходу. — И зачем пришёл? — Просто иду, Арс. Оттуда меня выгнали. Я не могу сдержать недоверчивого смешка. Это отвратительно неправдоподобная версия. Кто в здравом уме выгонит из лагеря здорового молодого мужчину, способного добывать пищу, выполнять тяжёлую работу, в конце концов, просто держать в руках любое оружие? Только если… Только если… о нет… Я всё-таки убираю ружьё и, резко срывая перчатку, запускаю руку ему за шею, опускаю ладонь под воротник куртки, под многочисленные свитера, натыкаясь пальцами на выступающий первый позвонок. Он ледяной, он холоднее моей замёрзшей на прикладе руки, но это же ещё почти шея, а он двое суток шёл по холоду. Я продолжаю уговаривать себя, что это просто мороз и долгая дорога, запуская руку всё глубже, почти повисая на нём, но я уже знаю правду. Я уже понимаю, почему он не бросился в мои объятия, почему не удивился ни нашей встрече, ни тому, что я лезу к нему под одежду, почему не боялся выстрела. Твою мать, Тоша, как же так… Как, блядь, так? Почему именно ты? Медленно вытаскивая руку у него из-за шиворота, я жадно рассматриваю его лицо. Ответный взгляд омерзительно безучастен. В этот момент меня накрывает. Накрывает всем, что долгие два года я не впускал в своё сознание, что отпугивал бесконечной изнурительной работой, что заменял мыслями о бессчётных ледяных СЕГОДНЯ, за каждое из которых нужно было сражаться — с недружелюбной природой, с голодом и болезнями, с другими людьми. Воспоминания режут как кинжалы. Вместо чёрной стены леса и белого пятна озера, вместо уже привычной черно-серо-белой карельской зимы, перед моими глазами взрываются миллионы красок — ослепительные лучи софитов, тёплые пятна лиц в зале, похожие на солнечные блики на мутноватой воде реки, пёстрые пейзажи дорог и цветные фасады городов, броские интерьеры ресторанов и гостиниц, весь наш сумасшедший калейдоскоп телевизионно-гастрольной жизни. Он всегда был самым ярким пятном, он всегда выделялся даже на этом безумном фоне. Не только своими дурацки-милыми одёжками всех цветов радуги, нет — своей улыбкой, своей непосредственностью, своей харизмой. Снова воспоминания — прямо на сцене он хохочет над какой-то из моих шуточек так, что по щекам уже текут слёзы, топает ногами от восторга, почти складывается пополам в кресле, а потом вскакивает и совершенно по-детски прыгает на месте от восторга. Я забываю, что хотел сказать дальше, я теряю весь выстроенный в голове сценарий, потому что просто любуюсь им. Следующая шутка получается скомканной и не самой удачной, но он ободряюще подмигивает мне, продолжая похохатывать над предыдущей, и смахивает влагу с ресниц тыльной стороной ладони. Я долго был почти влюблён в него — безо всяких подтекстов, просто эта его выкрученная на максимум яркость придавала и моей жизни смысл и цвет. Из всех несправедливостей последних ужасных лет, именно эта кажется мне наиболее вопиющей — почему именно он, именно этот солнечный мальчик, должен быть убит грёбанным холодом внутри и снаружи??? Почему именно эта улыбка должна была погаснуть, именно эти глаза должны были подёрнуться ненавистным льдом? Я падаю прямо на мелкий торос, злобно выбивая пятками фонтанчики снежных брызг, обхватываю плечи руками и бессильно вою в проклятое чёрное небо. Ружьё валяется где-то в стороне, но я больше не переживаю, что Антон захочет им завладеть. Антону не нужно ружьё. Антону больше ничего не нужно. Он — замороженный. Я бьюсь о скользкую поверхность, как вытащенная из воды рыба, я хочу проломить, растопить этот ёбаный лёд, уничтожить его весь, до последнего кристаллика! Или уничтожить себя, чтобы больше никогда его не видеть. Антон садится рядом, не обращая внимания на мою истерику. Я слегка прихожу в чувства и бросаю ему со злобой, с ненавистью, как будто он сам виноват, что поддался холоду: — Ну и куда ты идёшь, Антон? — Не знаю, Арс. Просто иду. — Ты же знаешь, что ты умрёшь? — Знаю. Он знает, и я знаю. Даже я долго не выжил бы в тайге в одиночку, это невозможно. Даже я — готовый драться, и не раз дравшийся за свою жизнь, свою еду, своё оружие. А он ведь и драться не станет. Да и не за что драться. Нет у него ни еды, ни оружия. Он умрёт через несколько суток. Ляжет под какой-то куст и замёрзнет во сне. Я видел такое не единожды. Его не пустят ни в один лагерь. Могут пожалеть и дать пару сушёных рыбёшек, а могут просто пырнуть ножом. Но точно не оставят у себя. Замороженные — тяжкая обуза для любой общины. Поэтому и я не могу привести его в свою — как бы мне ни хотелось. На этой мысли я останавливаюсь и медленно сажусь на льду, дотягиваясь до брошенной под ноги перчатки, слишком тщательно вытряхиваю её от снега и надеваю на руку, старательно расправляя каждый палец. Я пытаюсь оттянуть этот момент, но снова вглядываюсь в его лицо. Мне хочется привести в свой лагерь замороженного? Я на полном серьёзе об этом раздумываю? Я всё-таки ударился головой? Я сошёл с ума? Что с тобой, Арсений? Как быстро монстр превращается обратно в человека?