Причина выжить

Я раздумывал о том, где достать обещанную траву, так усиленно, что мне впервые стало жарко на продуваемом всеми ветрами озёрном посту. В какой-то момент мне даже показалось, что я слышу отчаянный скрип своих глупых и слишком легко поддающихся на манипуляции всяких ушастых недоразумений мозгов. Но это был всего лишь шёпот озера, голос льда, который по ночам порой издавал странные звуки. Не случись того, что случилось с нашим миром, не попади я в это снежное царство — пожалуй, так никогда и не узнал бы, что у природы не бывает тишины, что каждая ночь наполнена негромкой, почти не различимой музыкой, десятками призрачных голосов, протяжными стонами веток, мягкими шлепками снежных шапок, старческим кряхтением наста, тихими скрипами и щелчками ночных птиц и мелких грызунов, потрескиванием перемёрзшей коры, перезвоном ледяных капель. Даже дыхание в северные ночи имеет свой звук, едва различимый шорох снежных кристалликов, в которые моментально превращается идущий изо рта пар, оседая белой пылью на щетине и натянутом до подбородка шерстяном воротнике. Я делаю долгий выдох, но сегодня не слышно шороха и почти не видно пара. Я не задумываюсь об этом, снова возвращаясь мыслями к недостижимой траве. Под утро ко мне приходит… о нет, это точно не озарение, но хотя бы какая-то идея. Есть в лесу небольшие поляны, а точнее, мелкие овражки, спрятанные среди деревьев, надёжно укрытые от ветра, но в то же время достаточно широкие, чтобы эти самые деревья не затеняли их от редкого солнца. Если где-то под шапкой снега и могло сохраниться хоть что-то похожее на траву — то только там. Поэтому пару часов спустя я уже пробираюсь по лесу, привычно и беззлобно поругивая того, из-за кого мой спокойный сон и вся моя хоть кое-как налаженная жизнь катастрофически страдают вот уже который месяц. Раскапывая неглубокий снег в овражке, я даже не сразу понимаю, что очередной слой белого совсем не похож на пушистые кристаллы. Только когда в бесконечном белом мелькают зелёные пятна, я замираю, а потом падаю на колени, и, отбросив свою палку-копалку и даже перчатки, бережно, осторожно, голыми руками убираю снег с нежного, невозможного чуда — крохотных, чахлых, но живых подснежников. Только сейчас я осознаю, почему мне было так жарко ночью, и почему изо рта не шёл пар. Это весна? Рано, подозрительно рано. Даже мой ненадёжный внутренний календарь, безнадёжно барахлящий с момента появления высокой фигуры на ледяном озере, говорит мне, что до робкого тепла ещё далеко, ведь оно давно не приходит даже в апреле. Но как бы там ни было, эти тщедушные ростки жизни здесь, передо мной, в воздушном кармашке под снежной коркой, и я осторожно срезаю ножом с десяток жидких кустиков. Только подходя к лагерю, я понимаю, как невозможно глупо выгляжу с пучком цветов в руке. Глупее было только с зайцем под курткой, пожалуй. Вообще, выглядеть глупо в последнее время становится моей доброй традицией. Но вчера хотя бы все ещё спали, а сегодня мои походы по лесу и раскопки затянулись почти до полудня, и лагерь кишит людьми. Мне ничего не остаётся, кроме как поймать пробегающего мимо худющего, укутанного в пять шарфов пацанёнка, и попросить его потихоньку вызвать Антона — в обмен на обещание постараться найти зайца и ему тоже. Экая корыстная мелочь! — Что это за тайное свидание на опушке, Арс? — Держи, — игнорирую я насмешливый вопрос, протягивая ему тощий букет. — Это… мне? — вот здесь должна была бы быть насмешка, Антон. Или ирония. Или что-то из твоего богатого арсенала зазубренных сталактитов. А не эти наивно распахнутые глаза. — О господи, конечно, нет! Это твоему зайцу. Вместо травы. — Мой заяц такое есть не будет! — неожиданно злобно бросает Антон. — Может, мы лучше у него спросим? — киваю я на пушистую морду, прижатую к его груди, которая, между прочим, вопреки уверениям своего хозяина, уже тянется к пахнущим зеленью подснежникам. — Предатель, — шипит на него Шастун, всё-таки забирая у меня цветы. — Где ты их нашёл? — В лесу. — Покажи мне, Арс. Отведи меня туда. — Ладно. Поем только чего-то — и пойдём. — Хорошо. Я здесь подожду тебя — чтобы никто не увидел случайно. С зайцем, цветами — или со мной, — а вот и он, долгожданный ехидно-ледяной сталактит. Я закатываю глаза и ухожу к костру. Я чувствую его укоризненный взгляд даже идя впереди по узкой тропинке, заблаговременно убирая ловушки, а потом просто прокладывая путь для нас обоих, когда тропинка кончается. Ощущения такие, как будто этот проклятый сталактит застрял у меня под лопаткой, сковывая движения не хуже снега под ногами. — Чего ты дуешься, Антон? Ты просто порежешь меня своим гневным взглядом сейчас, я его спиной через куртку чувствую. — А задницей не чувствуешь? — А ты разглядываешь мою задницу? — Отъебись, Арсений. — Знаешь, замороженным ты был куда милее. Шучу, шучу. Я рад, что… ты в порядке теперь. — Вот только не считай это своей заслугой! — Ну, справедливости ради — это именно моя заслуга. Он дёргает меня за рукав, резко разворачивая к себе, и почти кричит мне в лицо: — Нет, Арсений! Не твоя! Если ты считаешь, что желание потрахаться с тобой может стать чьей-то причиной выжить — то ты слишком много о себе возомнил! Я хватаю его за грудки так, что сидящий под его курткой заяц взвизгивает, и впечатываю в ближайший ствол, тихо шипя: — Нет, Антош, я так не считаю. Зато я считаю, что ты до сих пор не понимаешь, куда ты попал! Тебе всё ещё кажется, что ты в Москве, а это просто какой-то забавный тимбилдинг, на который нас вывезли перед новогодним корпоративом? Или что это постановочное шоу типа Звёзд в Африке, и режиссёр остановит съёмку, если ты вконец заебёшься, а администратор принесёт тебе чашечку твоего любимого чая? Тебе кажется, что здесь можно орать посреди леса, не рискуя привлечь хищников или охотников за чужим имуществом? И что можно забить на всё и заниматься друг другом и какими-то там чувствами? Так тебе до сих пор кажется? О, чёрт… — его губы подрагивают, надутые, как у ребёнка, а глаза становятся странно-блестящими, и я абсолютно уверен, что только не забытые до конца профессиональные навыки помогают ему казаться почти спокойным. — Прости. Прости, слышишь? Я не хотел грубить. — Всё нормально, Арс. Ты прав. Ты, как всегда, прав. Я больше не буду орать в лесу. Пойдём, — очень убедительно, Антон. Только дрожащие губы всё равно тебя выдают. — Подожди. Давай посидим немного. Можешь назвать это моими дедовскими перестраховками, но на нервах лучше тоже не бродить по лесу вдалеке от тропинок. Давай успокоимся сначала. Знаешь, у меня кое-что есть. Ты даже не представляешь что. Я берёг на особый случай, но чёрт его знает, может, это как раз он. Может, сейчас на твой крик сбегутся все медведи, и другого шанса вообще не будет, — я примирительно улыбаюсь, и он криво улыбается в ответ. — Угадаешь, что это? — Как я угадаю? Подскажи. — По губам прочтёшь? У тебя когда-то неплохо получалось, — теперь уже мы оба искренне улыбаемся воспоминаниям. — Вообще-то, лучше всех получалось у тебя. — Неважно. Смотри, — я старательно артикулирую губами слово из четырёх слогов. — Нееет, Арс, это невозможно. — Невозможно понять? — Невозможно, чтобы у тебя были сигареты. Откуда? Это же не Москва и не Звёзды в Африке, — капризно морщит нос Антон. — Конечно невозможно, если сидеть в лагере и страдать. А если захватить соседний лагерь — пока кто-то очень сильно на тебя обижается — то всё возможно, — не упущу возможности подколоть его в ответ. Я запускаю руку во внутренний карман куртки и достаю невозможное — потрёпанную полупустую пачку каких-то дешёвых сигарет и почти пустой коробок спичек. — Господи, ты не шутил? — Нет. Держи свою трубку мира. — Не верю до сих пор, — он выбивает из пачки сигарету, поднося её к носу, пробуя запах сначала несколькими короткими вдохами, потом одним очень длинным, и только после этого подкуривает, аккуратно прикрывая робкий огонёк спички ладонью, выпуская горькие облачка дыма. — Ох, кайф какой. Будешь? — Поделишься. — Боже, я же два года не курил. Сиги ужасные, но это всё равно невероятно. Я не курил ещё дольше, я вообще почти не курил, и затягиваюсь только потому, что это типа трубка мира, и мне нравится курить из его рук, почти прикасаясь губами к тонким пальцам, когда он подносит сигарету к моему рту. Какой же жуткий дешёвый табак, невероятно крепкий — Антон, наверное, в последний раз пробовал такое в школе за гаражами, а я вообще никогда. После двух лет вынужденного детокса на свежем карельском воздухе и заебавшего по самое не могу здорового образа жизни, первые же затяжки пьянят моментально, набивают ватой голову, руки и ноги, раскручивают окружающий мир на невидимой карусели и медленно останавливают опять, и через несколько минут мы оба ржём над шуткой, которую неизвестно кто из нас сказал, и которую мы даже уже не помним. Ржём так, что точно могут сбежаться все медведи, но мне почему-то похер. И я любуюсь его смехом, а потом ловлю ртом его улыбку, накрываю его губы своими, раздвигаю их языком, настойчиво требуя ответа. И несчастный заяц возмущённо пищит между нашими телами, возвращая меня в реальность, и я понимаю, что ответа не будет. — Это было очень глупо. Прости, Антон. — Да, глупо. Пойдём, скоро смеркаться начнёт. — Да. Действительно. Пойдём. Мы молчим всю дорогу до поляны, и на поляне тоже. Он жестом просит меня подержать зайца, пока сам набирает большую охапку подснежников, а я тупо сижу рядом, машинально перебирая шёлковую шёрстку. Только когда он кивком показывает, что готов возвращаться, и протягивает руку за зайцем, я произношу первые фразы вслух после неловкого поцелуя: — Я понесу. Иначе ты помнёшь цветы. Или цветы давай понесу. — Понеси зайца. Спасибо. После этого короткого диалога становится легче, и я пытаюсь добить неловкую тишину между нами разговором, в этот раз идя позади него. — Зачем тебе столько цветов, Антон? — Не мне. Это для других людей. — Для кого? Расскажи. Чем вообще ты занимаешься в лагере? Мы же и не говорили толком ни разу после… с тех пор как… — Да, не говорили, — обрывает он мои мучения. Мы оба знаем после чего мы нормально не говорили. Я жду продолжения, но его нет. — Не молчи, пожалуйста. Не хочешь про лагерь — расскажи что-то другое. Про причины выжить. — Это связано. — Тем более расскажи. Я сегодня во второй раз услышал это выражение от тебя. Первый был, когда ты уговаривал всех не убивать зайца. Что ещё за причины выжить? — Ты правда хочешь знать? — Да, конечно. — Почему ты так хочешь выжить, Арс? — В смысле? — не понимаю я вопроса. Разве это не очевидно? — Все хотят выжить. — Не все, в том-то и дело. — Ты имеешь в виду замороженных? Прости. — Не извиняйся. Да, и их тоже. И тех, кто не добрался сюда или в любое другое относительно безопасное место. И тех, кто даже не пытался добраться. Почему ты ехал, шёл, полз сюда, Арсений? Ты ведь знаешь, просто подумай, вспомни и скажи. — Дочка, — хрипло отвечаю я ему в спину через несколько секунд. Если кому-то и можно это рассказать здесь — то только ему. И, наверное, только в спину. Так легче. — Что с ней, Арс? — тихо спрашивает Антон, немного замедляя шаг. — Я не знаю. Мы же не жили вместе давно, ты помнишь? Последнее, что я успел узнать — они уехали из Питера. Потом связь пропала, — он молчит, но мне хочется досказать до конца. — И да, ты прав, конечно, я цеплялся за эту дерьмовую новую жизнь зубами из-за неё. И поэтому я ни дня не мог сидеть в лагере, просто подбрасывая веточки в костёр. Поэтому я шатался по грёбаному лесу, уходя настолько далеко, насколько был способен. Поэтому рвался в каждый соседний лагерь. Потому что… они же тоже могли доехать сюда? — Конечно, Арс. Конечно, могли. Я же вот объявился спустя два года. Кстати, почему ты говоришь в прошедшем времени? Шатался, рвался? Ты же не узнал никаких плохих новостей, правда? — чуть сжимается спина впереди. День сложных вопросов. Зубодробительных. Но и на этот блядский вопрос я знаю ответ. Потому что я уже хрен знает сколько месяцев никуда не рвусь, Антон. И почти нигде не шатаюсь. Потому что у меня появилась ещё одна причина выжить. — Нет, конечно, никаких новостей, откуда? Просто так сказал, не знаю почему. Ну вот, ты теперь знаешь мою причину, и что дальше? — Дальше всё просто. Тем, у кого причины нет, её можно дать. Найти, придумать, напомнить. Стимулы порой бывают самые неожиданные. Поэтому и нужны цветы. И зайцы. — Ого. Так это для замороженных? Ты с ними работаешь? — Да. Это случайно вышло. — Что значит случайно? — Когда ты привёл меня в лагерь, хранители отвели меня в больничку. Не потому, что заподозрили во мне бывшего замороженного, нет. Просто потому, что я был слишком слаб. И какая-то девчушка из замороженных узнала меня, фанатка бывшая, и ей стало лучше, есть начала, потом проявлять какие-то эмоции, улыбаться, смеяться, — да уж, звучит знакомо, — и теперь она вполне поправилась. — Ты стал её причиной выжить? — Выходит, так. И она моей тоже, — на этом безусловно трогательном моменте я понимаю, что все воткнутые в меня за последние дни сталактиты были детскими шалостями, тонкими хрупкими сосульками, тающими между пальцев, а вот этот, самый настоящий, обрушился с огромной высоты мне на голову, пробив её насквозь, и ветер холодит края раны, стягивая её противной ледяной коркой. — А. О. Поздравляю. Познакомишь? — кто это говорит? Это я? Этот чужой голос — мой? — Блядь, Арсений, ты неисправим, — смеётся Антон, оглядываясь через плечо, и передразнивает меня. — А. О. АО. ОА. Это не то, что ты подумал. Всё совсем не так прямолинейно. — Ну так объясни. — Ты не захочешь этого слышать, поверь. — Я захочу. Антон, правда, давай поговорим нормально. Хоть раз. — Ну, давай. Давай поговорим, — звучит зловеще, и он останавливается, втыкая цветы в снег. — Дай тогда ещё сигарету. Резко опустившиеся сумерки смягчают всё вокруг, скрадывают нашу потёртую одежду, и на какой-то момент я вижу только его лицо, выхваченное из полутьмы огоньком спички. — Знаешь, как это быть замороженным, Арс? Не знаешь, конечно. Я попробую объяснить тебе. Представь, что ты провалился в прорубь и плаваешь под толстым льдом. Ты почему-то можешь дышать под водой, только понимаешь, что это бесполезно. Зачем тебе дышать, если ты всё равно не можешь разбить лёд и вынырнуть на поверхность? Ты можешь есть, но это бесполезно тоже. Зачем тебе есть подо льдом? Только чтобы продолжать эту одинокую подводную пытку? Ты слышишь оттуда, с поверхности, какие-то слова, но они не имеют значения и смысла. Зачем реагировать, если между тобой и поверхностью всё равно слой проклятого льда? Вот так чувствуют себя замороженные. — Это ужасно, но всё равно спасибо, что рассказал. — Это ужасно? Нет, Арс, это не ужасно — это просто никак, — он затягивается так глубоко, что тлеющая сигарета вдруг освещает его лицо ярче спички. — Ужасно другое. Представь, что в один день ты слышишь, как кто-то разрубает лёд, чтобы ты мог слышать лучше, и чтобы он мог услышать твой ответ. У тебя почти нет надежды, что лёд когда-нибудь поддастся, но ты всё равно подплываешь к этой трещине поближе, пытаясь разобрать слова, понять значение. Иногда ты даже чувствуешь первые пробивающиеся к тебе сверху пузырьки воздуха, и ты глотаешь их жадно, потому что они так непохожи на это отвратительное подводное дыхание через невидимые жабры. Иногда через трещинки пробиваются лучи солнца, и ещё больше воздуха, и вот тогда надежда приходит, и слова на минуту обретают смысл, и ты уже почти можешь дышать полной грудью, и улыбаешься тому, кто готов разрубить лёд для тебя. Но лёд настойчив, о, он куда настойчивее людей, которым не хватает терпения прорубить его до конца, и однажды ты понимаешь, что сверху снова никого, что больше не слышно спасительных ударов, что узкие трещины никогда не превратятся в полноценную прорубь, а через пару дней затянутся совсем, как неглубокие раны. И ты идёшь обратно на дно — медленно, больно, заново отращивая жабры. Господи. Господи, господи, господи. Прости меня, Антон. Дело было совсем не в недостатке терпения, но меня это ни хрена не оправдывает. — Но и это ещё не ужасно, Арсений, — пожалуйста, молчи, я уже знаю, что ты скажешь дальше. — Потом кто-то приходит и проламывает лёд одной ногой, как будто это тонкое стекло, и вытаскивает тебя на поверхность — и спит с тобой только для того, чтобы отвести тебя в лагерь, или разобраться, наконец, в своей ориентации — и уходит, ничего не объясняя, а ты сползаешь обратно под воду, только в этот раз у тебя больше нет брони безразличия, нет ничего, что защитило бы тебя от холода и колючих осколков, ты уже вмерзал в лёд, а потом отрывался от него с мясом, ты весь голая, открытая, израненная кожа, и жабр у тебя тоже больше нет, — Антон втыкает окурок в снег, а я мечтаю воткнуться в снег головой и зарыться в него полностью. До конца своих жалких дней. — И да, Арсений, именно эта девушка меня спасла — я понял, что не имею права идти обратно на дно из-за тебя, если могу помочь ей и другим тоже, что только у меня хватит терпения прорубать их лёд столько, сколько будет нужно, потому что я сам прошёл через это. И я принесу им долбанные цветы, и твоего зайца, и буду разговаривать с ними сутками, если понадобится. И пусть хоть кто-то попробует сказать мне, что это менее важно, чем проклятая еда или огонь! Это — моя причина выжить! Отдай зайца! Я молча протягиваю ему пригревшийся за пазухой комок. Мы уже почти возле лагеря, здесь нет ловушек, и у меня нет ни единого повода его задерживать, ни единого оправдания, ни единого слова и, похоже, ни малейшего права хоть когда-нибудь ещё к нему подойти.