Заметки о ПЛиО

      Буквально только что я по наводке моей читательницы Елаиль Миндаль прочитал рассказ Джорджа Мартина «В потерянных землях»[1]. Рассказ совсем не большой и даже не относится к вселенной «Песни Льда и Пламени» — но он примечателен с точки зрения понимания представлений Мартина о прекрасном, его эстетических предпочтений.       Начну с примечательной фразы, которую произносит главная героиня рассказа, колдунья Серая Элис: «Ночь и день, белое и черное — они слабы. Вся сила черпается из смежных сфер, из сумрака, из тени, из промежутка между жизнью и смертью. Только из серого, Бойс, из серого». Сама эта реплика характеризует те магические практики, которыми она занимается, но сама метафора «серого» как самого важного и интересного перекликается с повышенным интересом Мартина к «моральной серости», характерной для персонажей его книг[2]. Посмотрим же, что это за «серость» и чего она стоит.       Некая леди Меланж через своего паладина, рыцаря Синего Джерайса, обращается к колдунье Серой Элис с просьбой наделить её способностью оборачиваться волчицей (обратим внимание на то, что тема оборотничества поздне всплыла уже в ПЛиО). Сам Джерайс при этом просит Элис сделать так, чтобы желание Меланж не реализовалось, потому что опасается, что люди расправятся с Меланж, если узнают о её оборотнической природе. Колдунья отправляется в колдовские Потерянные земли искать оборотня, которым оказывается её спутник Бойс, вызвавшийся ей помочь. Бойс пытается убить её, а Элис убивает его и использует его шкуру для того, чтобы наделить Меланж способностями оборотня. В итоге, конечно же, и Меланж, и влюбленный в неё Джерайс страдают:       «С тех пор каждую ночь она рыщет по зубчатым стенам замка, стоящего на склоне горы, и горожане говорят, что ее вой полон печали. А Синий Джерайс, который повел леди Меланж под венец через месяц после того, как Серая Элис вернулась из Потерянных земель, сидит теперь подле обезумевшей женщины весь день, а ночью запирает дверь в ужасе перед яростью в ее алых глазах. Рыцарь больше не охотится, не смеется и не испытывает страсти». В общем, «всё плохо».       Ещё до того, как обращаешь внимание на идейное содержание рассказа, бросаются в глаза его чисто художественные недостатки. Меланж хочет стать оборотнем — зачем? Если только не считать, что соперник Джерайса в любви это Бойс, и Меланж хочет быть вместе с ним, став оборотнем (но это из текста напрямую всё же не выводится). При прочтении ожидаешь, что хитроумная и могущественная Серая Элис найдёт способ как-то так извернуться, чтобы и выполнить, и не выполнить желание Меланж (следуя просьбе Джерайса), но вместо этого она говорит Джерайсу, что, мол, на самом деле он желал не сорвать замысел Меланж, а стать её мужем. Оборотень Бойс взялся найти для Элис оборотня — зачем? Тот же самый Бойс хочет убить Элис — опять же, зачем? Элис берётся исполнять человеческие желания, пусть даже криво и косо — и снова, зачем? У неё вагон свободного времени? Может, я невнимательно читал, но я этого так и не понял.       Следующее, что бросается в глаза — все герои в той или иной степени неприятные особы или даже откровенные негодяи. Меланж хочет стать оборотнем явно с какой-то дурной целью и готова пожертвовать Джерайсом ради своего желания («Леди Меланж не пошла сама к Серой Элис, она была умной и осторожной молодой женщиной <…> Быть может, именно по этой причине леди Меланж, управлявшая землями из высокого замка на склоне горы, отправила к Серой Элис Джерайса»), Джерайс ведёт свою игру, Бойс хочет убить Элис, а Элис просто гадит людям, видимо, из принципа («Люди говорили: тот, кто имеет дело с Серой Элис, ищет неприятностей на свою голову. Да, она никогда не отказывала тем, кто к ней приходил, и всегда доставала для них то, о чем они просили. Тем не менее когда все просьбы были выполнены, люди не становились от этого счастливее»). Даже выхаживает раненого ей Бойса Элис лишь для того, чтобы снять с него шкуру в правильное время. Какое уж тут «серое» — тут самое настоящее чёрное[3]!       Но даже это обстоятельство меркнет (в конце концов, никто не обязан непременно писать про положительных персонажей) по сравнению с другим. Рассказ наполнен очень специфической эстетикой — эстетикой волшебства, но волшебства тёмного и губительного для людей, связанного со смертью. Потерянные земли, куда отправляются Элис и Бойс, описываются в очень характерном ключе. Вот Бойс живописует их красоту:       «В них есть своя красота <…> Сегодня ночью, если ветер унесет тучи, ты увидишь свет, струящийся из-за северных гор, это похоже на пурпурные, серые и темно-бордовые занавеси, развевающиеся на ветру».       Но он же характеризует их как обитель нечисти и нежити: «Конечно, нужно иметь глаза, чтобы их найти, это странные звери, которых никогда не увидишь по другую сторону гор, существа из легенд и кошмаров, зачарованные и проклятые, чья плоть отличается изумительным вкусом. И даже люди живут здесь — ну, они почти люди. Оборотни и те, кого похитили в детстве, — полуживые и полумертвые».       Характерна авторская ремарка: «Серая Элис поплотнее запахнулась в свой плащ, защищаясь от порывов холодного ветра. Через некоторое время, обратив взор к северным горам, она увидела, как на их фоне движутся пятна света, она вспомнила истории, которые разворачивались там, легенды, извлеченные из игры разноцветных теней. То были отвратительные и ужасные истории, но в Потерянных землях не бывает других».       При этом Бойс прямо говорит, что предпочитает Потерянные земли миру людей: «И все же какая-то часть меня чувствует себя дома только здесь, посреди Потерянных земель, когда я слушаю ветер, наблюдаю за тенями, крадущимися после наступления темноты, и мечтаю о вещах, которые вызывают у горожан ужас <…> Взгляни туда, Серая Элис. Ты видишь, как мерцает и перемещается свет. Если смотреть долго, можно заметить тени. Мужчины, женщины и невероятные существа, их голоса доносит ветер. Смотри и слушай. Здесь разворачиваются великие драмы, грандиозные и удивительные пьесы, подобных которым никогда не разыгрывают на сцене в замке леди Меланж».       Даже сцена секса Бойс и Элис выглядит откровенно зловеще: «Позже, много позже, когда костер окончательно догорел, а ночь стала холодной, Бойс протянул руку, взял женщину за подбородок и, повернув ее голову к себе, поцеловал ее в тонкие губы. И Серая Элис словно пробудилась ото сна, она толкнула его на землю, раздела уверенными ловкими руками и овладела им. Бойс не сопротивлялся, он лежал на холодной жесткой земле, в его глазах клубился туман, а на губах играла ленивая самодовольная улыбка. Женщина скакала на нем, сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее, стремясь к высшей точке. Когда Серая Элис достигла ее, она откинула голову назад, рот открылся, словно женщина собиралась закричать, но не произнесла ни звука. Лишь закричал ветер, холодный и дикий, и тот крик не был криком удовольствия».       Ужас и способность убить завораживают героев рассказа. Например, Бойс говорит Серой Элис: «Я не мог оторвать от тебя глаз. Ты была так красива! Дым и серебро — и огонь в твоих глазах. В самом конце, когда я смотрел, как ты несешься на меня, я ощущал нечто похожее на радость. Лучше погибнуть от рук существа, которое так ужасно и безупречно, подумал я, чем от серебряного клинка грязного маленького мечника».       Весь рассказ пронизывает своеобразная эстетика безобразного, завороженность им — тот же Бойс обещает: «Я сумею привести тебя к добыче, о которой ты и мечтать не могла. Мы многое смогли бы разделить. Ты знаешь, что такое превращение, ты ощущала могущество, свободу, видела свет глазами зверя, вдыхала аромат свежей крови, наслаждалась убийством. Ты познала свободу, упоение… Ты знаешь…» (и Серая Элис даже не возражает — просто она намерена довести «заказ» на Бойса до конца).       Людей — и Мартин тут не исключение — всегда, ещё до появления жанра фэнтези, завораживала идея встречи с чем-то невероятным, волшебным, потусторонним. Но для Мартина волшебное почему-то раз за разом оказывается не просто опасным для человека (как, к примеру, фольклорная страна фей — при взаимодействии с которой нужно соблюдать определённые правила, если тебе дороги жизнь и рассудок), а принципиально враждебным человеку и человечности, с оттенком мертвечины. Завораживающее оказывается ещё и отвратительным. А Серая Элис, оборачивающая все желания людей против них, напоминает, в сущности, фольклорного дьявола — такого же «исполнителя желаний» (замечу, Лавкрафт тоже любил описывать всякую жуть, как и испытавший его влияние Мартин — но Лавкрафт не доказывал, что эта жуть прекрасна).       В этом контексте вспоминается наблюдение Честертона о германском искусстве: «Старая тьма Германии была неизмеримо ярче нового германского света. Дьяволы Германии куда лучше, чем ее ангелы. Посмотрите на тевтонские картинки из «Трех охотников» и вы увидите, что оба плохих охотника по-своему эффективны, но хороший охотник слаб с любой стороны — он вроде бесполой женщины с лицом, похожим на чайную ложку.       Но в этих первых лесных сказках есть еще кое-что, кроме уютных ужасов. На ранних стадиях суть истории была в спасении, в том, что мальчик не затрясся. Ужасы были страшными, чтобы показать его бесстрашие, а не то, что он сам может напугать <…> И в развитии германизма, от Гофмана до Гауптмана, мы видим растущую тенденцию воспринимать ужас всерьез».       Схожую проблему затрагивал Клайв Льюис (при всём моём несогласии с его и Честертона религиозными взглядами) в своих лекциях по истории литературы: "Перестала быть отчетливой стандартная реакция на смерть. Я слышал, как один человек сказал, что единственным «занятным» событием, свидетелем которого он стал, пока лежал в больнице, была смерть больного из его палаты. Перестала быть отчетливой стандартная реакция на страдание; я слышал, как элиотовское сравнение вечера с больным на операционном столе хвалили (более того, им любовались) не как поразительный пример разрушения восприимчивости, но за то, что оно «такое приятно–отталкивающее». Нельзя поручиться даже за стандартную реакцию на наслаждение; я слышал, как человек (причем довольно молодой) осуждал наиболее смелые любовные стихи Донна за то, что «секс», как он выражался, все время «заставлял его думать о лизоле и резиновых изделиях»" («Избранные труды по истории литературы»).       Разве не то же самое, в конечном итоге, мы видим и у Джорджа Мартина? [1] https://4italka.site/fantastika/fentezi/269649/fulltext.htm? [2] См. его эссе «Все любят негодяев»: https://litmir.club/br/?b=282096&ysclid=luh0v8c5l0824853372 «Подлецы, ловкачи и прохвосты. Лоботрясы, воры, обманщики и плуты. Плохие парни и девчонки. Жулики, соблазнители, трюкачи, самозванцы, лжецы, хамы… имен у них много, они появляются в самых разных книгах, всех стилей, что придуманы в этом мире, в мифах и легендах… о да, и, конечно же, на всем протяжении истории человечества. Дети Локи, братья Койота. Иногда они герои, иногда — злодеи. Но чаще всего они — нечто среднее, персонажи серого цвета… а серый всегда был моим любимым. Он ведь настолько интереснее просто черного или просто белого». [3] Единственная сцена, где содержится нечто человечное — та, где Элис хоронит Бойса: «Сверху она навалила камни и куски оставшихся стен, чтобы защитить мертвое тело от зверей, вурдалаков и стервятников, рыщущих в Потерянных землях и не гнушающихся мертвой плотью».