Заметки о ПЛиО

      Джордж Мартин (как и многие его фанаты) часто называет свой творческий метод реализмом. Однако понятие реализма («всё как в жизни») неотделимо от представления о существовании объективной истины — реализм невозможен без той реальности, которую он отражает. Верит ли Мартин в существование объективной истины? Как я намерен показать далее — нет, что обнуляет весь его «реализм». Скорее наоборот — его подход можно характеризовать как «ничто не истинно, всё дозволено».       Возьмём, например, предисловие[1], написанное Джорджем Мартином к сборнику фантастических рассказов, посвященных планете Марс и её обитателям: «Авторы вестернов до сих пор пишут о Старом Западе, которого никогда не было в том виде, в каком его изображают. «Реалистичные вестерны» о фермерах вместо сорвиголов не продаются так же хорошо. Авторы детективов продолжают писать истории о сыщиках, расследующих убийства и гоняющихся за серийными маньяками, в то время как реальные частные детективы тратят большую часть времени на расследования фиктивных страховых случаев и съемку супружеских измен в грязных мотелях, упрощая жизнь адвокатам по бракоразводным делам. Авторы исторических романов производят на свет множество историй о древних царствах, которых больше нет, и о которых мы знаем и того меньше».       Более того — Мартин прямо заявляет о том, что «реализм» в этом жанре исключен: «Да, Марс Персиваля Лоуэлла, Нормана Бина, Ли Брэккетт и К.Л. Мур не существует. Но значит ли это, что о нем нельзя писать? Научная фантастика есть и всегда была частью великой романтической традиции в литературе, а романтика никогда не имела ничего общего с реализмом <…> А авторы фэнтези вообще пишут о землях, которых никогда и не существовало. И не кто иной, как сам Джон Кэмпбелл-младший, светило научной фантастики, заметил, что, в конечном счете, научная фантастика на самом деле является подмножеством фэнтези».       Проще говоря, позиционирующий своё творчество как «реалистическое», Мартин в действительности склонен сомневаться в применимости самого понятия «реализм» к фантастике и фэнтези — или даже литературе в целом. Более того — судя по всему, Мартин склонен отрицать саму возможность установления истины[2]:       «Здание редакции New York World (не сохранившееся до наших дней) находилось на Парк-Роу, по соседству с редакциями остальных газет, и было самым высоким зданием в мире на тот момент. Его венчал золотой купол, и вообще это было весьма примечательное строение. Рядом располагалось здание конкурирующей газеты The Sun (англ. «Солнце»), и говорили, что Джозеф Пулитцер может высунуться в окно и плюнуть ему на крышу («плюнуть на Солнце»). И вот пока я собирал материал по зданию New York World (высочайшему в мире!), я обнаружил три разных описания того, сколько в нем было этажей: 20, 16 или 15. Это было поразительно! Речь идет о событиях 1890 года, буквально вчерашних, и вопрос предельно простой и конкретный: сколько этажей? И три ответа. Если уж насчет этого есть разная информация, то что́ мы можем знать о судьбе Карла Великого?».       (Всё дело в том, что исследователи спорят о том, включать ли в число этажей подземные уровни здания, мезонин и башню — но Мартину лень вдаваться в детали, когда представляет такой удачный повод порассуждать на любимую тему[3])       Причем дело даже не в том, что Мартин скептик и сомневается в том, что объективную истину можно установить (по крайней мере, в точности). Дело в том, что он не просто не верит в её существование — она его и не интересует (так что рассуждения в духе «мы не знаем, как там всё было на самом деле в точности»). См. тот же текст, где был перл про здание редакции New York World:       «Так что историкам, как нашим, так и архимейстеру Гильдейну, приходится разбирать информацию из источников и решать, чему они верят, а чему не верят. Я же наслаждался созданием версии Грибка, в которой, без сомнения, ручка достоверности выкручена далеко за максимум, не меньше, чем созданием скучных официальных хроник, но главное, что мне не приходилось выбирать — я мог включить в книгу все три!».       Обратим внимание, что Мартин даже не представляет, как работает история как наука — он полагает, что историки исключительно играют в игру «верю — не верю» (поиск источников? критика источников? нет, не слышали!). Главное, чтобы история получилась «интересная» и, желательно, была возможность «выкрутить ручку» (как Мартин превратил популярный миф о Черном Обеде в Красную Свадьбу).       См. многочисленные перлы Мартина (которые я не раз цитировал и в этой работе, и в «Толкин vs. авторы-чернушники») — «да, это выдумка, но выдумка красивая, гораздо интереснее скучной историографии». Разумеется, «красивой выдумкой» раз за разом оказывается что-нибудь зловещее, вроде театрализованно обставленного убийства, или «остренькое» (с физиологическими деталями), в стиле «когда феодалу пригрозили, что повесят его сына, он на это ответил, что ещё сможет сделать нового».       Короче, как говорил на этот счёт сам Мартин[4]: «В первую очередь, меня все-таки интересует художественная литература. Как журналист я имею степень, работал в журналистике, но это все-таки не мое призвание. Мне нравится рассказывать истории, я люблю приврать — главное, чтобы это радовало людей». Проблема в том, что «любит приврать» (впрочем, здесь можно и без кавычек) aka «рассказывать истории» Мартин на вполне определённые темы. Как отмечал мой читатель Cephorus Septim в комментариях к одной моей заметке[5] из «Толкин vs. авторы-чернушники»:       «Тут же самое смешное не в этом. Бардов он не очень уважает. Ибо легенда легендой, а войны выигрывают, по мнению Мартина, «серьезные дядьки».       Т.е. формировать из повседневности переправленную пафосом легенду, не отменяя ее, де-нормально. Но сидеть и искажать реальность в угоду «идеальных представлений» — это все не то.       Одним словом, апология собственного письма. «Я хороший скальд, потому что пафосно говорю о крови, а вон те вот — трусы и слабаки — превращают все в слащавую сказочку для бедных умом».»       Проще говоря, Мартин совершенно не стремится к «реализму» и всецело стоит за выдумку — но за выдумку чернушную, а выдумка, содержащая иной посыл, прославляющая благородство, им высмеивается. Как «внутри мира» высмеивается устами Тириона и Оберина история подвига Бейлора Благословенного — но никто и не думает высмеивать анекдотическую байку про акробатические прыжки «порочного принца» Деймона с одного дракона на другой (которые никто даже не видел!).       Вестимо дело, в такой парадигме вопрос об истине вообще не стоит. Дополнительно это подсвечивает следующий перл Мартина: «Полагаю, что где-то в Гарварде, Йеле, Оксфорде или Кембридже сидит такой специальный человек, прочесывает официальную версию истории и удаляет оттуда все яркие и запоминающиеся моменты, стараясь сделать историю как можно более занудной».       Это уже уровень совсем уж низкопробной конспирологии — «моя картина мира не подтверждается официальной наукой, потому что официальная наука находится под контролем тайного мирового правительства». Хочется надеяться, что со стороны Мартина это всё же была шутка, но шутка крайне показательная — и демонстрирующая всё то же пренебрежение автора к истине и предпочтение откровенной выдумки.       Вернёмся, между тем, к главному вопросу — как Мартин может называть себя реалистом, если он, во-первых, отрицает саму возможность установления объективной истины, а, во-вторых, презирает само стремление эту действительность установить и считает, что выдумка лучше действительности (но, конечно, не всякая выдумка, а циничная и «выкручивающая ручку», в духе мемуаров того же Грибка)?       Я часто спорил с некоторыми своими друзьями (не на Фикбуке, а в живом общении или в личной переписке) о том, реалистичен ли Мартин как автор ПЛиО. Характерно, во что такие споры часто упирались. Я говорил о том, что Мартин, в сущности, не имеет никакого представления о средневековом социально-политическом строе, средневековой науке, средневековой экономике, средневековой религиозности, сословной морали и т.д. и т.п. (за пределами общей картины «тогда народ был бесправен, а элита творила всё что хотела»). Да что там говорить — у него даже в биологии и физике сплошные ляпы на уровне многолетних зим, почтовых воронов, плавки золота на костре и тому подобного.       Характерно, что мне возражали те мои друзья, с которыми я про это спорил, на это — «да, у Мартина куча лажи в матчасти, но он достоверно показывает, на что готовы люди ради власти». Надо сказать, это весьма примечательный подход, который может быть охарактеризован как «в главном-то я прав» — грубо говоря, ориентация не на конкретику, из которой слагаются общие выводы, а на некую «общую теорию всего» (представление о некой — вневременной, что характерно — «человеческой природе», хотя в научной историографии часто отмечалось, что менталитет людей разных эпох различался), которая стоит выше конкретики, в эту теорию не вписывающейся.       Проще говоря, возвращаясь к Мартину — «реализмом» именуется не соответствие историческим реалиям, а психологизм, а точнее, представления Мартина о человеческой психологии (опять же, вневременной). В результате поведение персонажей сплошь и рядом является продуктом не социальных реалий конкретной эпохи, а их частных психологических или даже психических проблем.       То есть «реализм» Джорджа Мартина — не столько продукт знания (изучения источников и вдумчивой работы с ними — Мартин отрицает саму возможность и даже необходимость подобной работы), сколько веры (в неизменную «человеческую природу»). При этом в случае Мартина речь идёт не просто о вере, а о вере в миф. Мартин прекрасно знает, что те «увлекательные истории», на которых он в значительной степени и основывает своё представление о средневековой истории, скорее всего (или, по крайней мере, с высокой вероятностью) полностью вымышленны — но он хочет в них верить, потому что они отражают его представление о том, что есть «человек вообще», а значит, являются для него «правдой жизни»[6].       Проще говоря, «реализм» Джорджа Мартина не проходит пресловутый «критерий Поппера» — его невозможно содержательно верифицировать; невозможно представить себе способ, которым его можно было бы опровергнуть, поскольку всегда остаются аргументы из серии «в главном-то я прав!», «мы многого не знаем», «рассказчик ненадёжный», «скучная академическая версия истории игнорирует всё интересное». Речь идёт именно о вере, перед которой любые конкретные доводы бессильны. [1] https://litlife.club/books/219169/read?page=3 В том же сборнике, кстати, добряк Джордж Мартин назвал сторонников «твёрдой научной фантастики» «ханжами с задницами вместо голов». [2] https://7kingdoms.ru/story/conversation-george-martin-dan-jones/ [3] https://en.wikipedia.org/wiki/New_York_World_Building [4] https://web.archive.org/web/20240320094014/https://rus.postimees.ee/144076/dzhordzh-martin-ya-lyublyu-privrat [5] https://ficbook.net/readfic/11724143/32816256 [6] Правда, почему-то эта «правда жизни» требует «модификации» биографии реальных средневековых политических деятелей в сторону ещё большей жести. Хотя, казалось бы, если некая концепция для доказательства своей истинности требует систематического искажения фактов, её истинность уже несколько сомнительна.