Если у меня тебя заберут

Фёдор держится молодцом. Он встаёт каждое утро, неизменно спускается в столовую и ест в окружении гришей, слушает их боязливые перешептывания и смелые заявления. Он присматривает за ними, как старший брат, один на всех. Он об этом не задумывается, ему об этом говорит Женя, на порядок сдавшая. Красный кафтан сидит на ней безукоризненно, этого не отнять, и волосы блестят жаром камина самой холодной зимой, но в её движениях заметна какая-то отстраненность. Хроническая, сказал бы он. Сафина всегда была белой вороной за счёт её роли прислуги для королевы, но красный кафтан, которым её наградил Дарклинг за особые достижения, сделал Портную в глазах остальных мишенью. Девочкой для битья, которую использовали бы чтобы скинуть напряжение, закручивающееся внутри каждого не хуже морской бури. Но Женя — сильная. Возможно, сильнее их всех, вместе взятых. Фёдора уж точно. Она не позволяет с собой обращаться подобным образом и даёт отпор словами, с наскока содрав кожу без скальпеля. Фёдор ею восхищается. Но не может не придти к выводу, что неизвестность сокрушает их всех по кирпичику. Ни Кириган, ни Алина, ни Зоя, ни Иван и ещё ряд гришей не вернулись из грандиозной, по заверениям слухов, поездки в Каньон. Они с группой из двух сердцебитов, одного шквального и двух инфернов не раз проходили вдоль Неморя, однако так и не решившись отправить ещё один скиф вглубь. Три раза. Три чёртовых, безуспешных раза. Когда гриши начинают избегать взглядов с ним, Фёдор не злится. Он вообще не реагирует, идёт в конюшню, запрягает своего коня и отправляется к Каньону вновь. В одиночку, наплевав на собственную безопасность, собирающийся дождь и загнанную лошадь. Они добираются на издыхании, промокшие до нитки, и сталкиваются с древней тьмой лоб в лоб. Кафтан тяжелеет, лошадь прерывисто дышит, а Фёдор, как завороженный какой-нибудь сильдройрой из сказки, всматривается во тьму. Ожидая одного единственного — не увидеть даже, а услышать стук родного сердца. — Я больше тебя не чувствую, — вырывается задушенно-простуженно-стыло. Он возвращается в Малый Дворец далеко за полночь, весь в грязи, помятый и уставший. Женя, не находящая и не нашедшая себе места из-за его исчезновения, загорается безумным пламенем, кроет его ругательствами и даже бьёт в плечо, расписывая то, какой он болван безмозглый, раз решился один пойти на встречу с волькрами. И вот Женя больше не монумент из невозмутимости и отглаженных краёв, но всё ещё сильнее их всех, вместе взятых. — Тебе идёт роль старшей сестры, — Фёдор с усердием тянет уголок губ, силясь улыбнуться своей фирменной, лучезарной, но выходит скорее жалкое подобие звериного оскала. — А теперь позволь мне лечь спать. Он пацифист по натуре, но мелькнувшую в глазах Жени, наполненных невыплаканной влагой, жалость терпеть не может, потому игнорирует её пальцы, сжавшие его плечо, и идёт спать. Фёдор держится молодцом, несмотря на то, что расходится по швам.

°°°°°

В комнате стоит звенящая тишина. В окно бьёт осенний ветер, падают листья, и Фёдор даёт слабину: наливает себе кваса, пристраиваясь в кресле напротив тёмного камина. Он обжигает язык, оседает на нёбе лёгкой колкостью и стушёвывает очертания пустой во всех смыслах комнаты, как бывалый художник. Фёдор закрывает глаза, не в силах взглянуть на другое кресло. Кресло Ивана. Он думает о нём так много и так болезненно впервые за долгое время. Они всегда были солдатами, а потому возможность потерять его всегда маячила за их спинами напоминанием, что возможно всякое. Они всегда были гришами — раковой опухолью на двух ногах для всего мира, а потому не стоило обманываться, что их обойдёт стороной какая-либо беда. Фёдор делает ещё глоток, стискивая стакан до ползущих по стеклу трещин. В теории, конечно. Он хоть и сердцебит и пальцы у него сильнее, чем у какого-либо арфиста-пиониста, но сломать стекло — маловероятно. К тому же зачем? если крошится что-то в груди. В голову с очередным ударом ветра врываются мысли об остальных, в частности о заклинательнице солнца. Неужто Алина не смогла их вытащить? Неужели тьма сильнее их всех? Он допивает остатки одним глотком, морщится, не привыкший к крепкости алкоголя, и тихонечко вздыхает, будто пробиты сами лёгкие. Он думает о каждой из их с Иваном встрече при патрулировании Малого, о каждом поцелуе урывками и тайком в тёмных коридорах, под лестницами и после военных советов. О каждой близости, сворованной, но бесконечно ценной. Думает о Зимнем Бале, когда вокруг было столько народа, что трудно дышать, но он, Иван, всё равно позволил себе съесть кусочек пирожного с рук Фёдора. Немного смущенный, пытающийся склеить разорванную маску беспечности, Иван замирает у него на изнанке век. Скользящие движения, неловкость столкнувшихся пальцев, с нежностью на их кончиках, с толикой потрескивающего пространства и бликах света, отражающегося в глазах напротив. Фёдор прижимает пальцы к переносице, не выдерживая, и морщится вновь. Это непривычно — заменять его. Это больно — не иметь его рядом с собой. Это невыносимо — мириться с мыслью, что его, скорее всего, больше нет нигде. Он, наконец, сдаётся и позволяет частям целого распасться на куски.

°°°°°

Следующее утро ничем не отличается от череды предыдущих. Несвежая рубашка, недельная щетина и тёмные круги под глазами красноречивы, но не так, как Сафина, поджимающая губы при взгляде на него. Она больше не пытается заговорить о Нине — именем которой названа ещё одна дыра в груди, — и он ей даже благодарен. Мысли о Зеник, о её предательстве из-за дрюскеля и биение неуёмного, слишком большого и огненного сердца по нему же, вызывают тошноту. Пальцы, слегка подрагивающие, изменяющие выучке, поддерживают края карты, дабы те не свернулись. — Это будет последняя попытка, — сиплым голосом обещает Фёдор, почти не смотря на Надю и Давида. Женя на себя смотреть заставляет. — Соберём скиф. Возьмём двух инфернов. Хэршоу и… Их обрывают внезапно — так входит занозка в плоть, то есть подождать, конечно, можно, но игнорировать получится вряд ли. Кириганский опричник отдаёт им честь и не успевает слова вымолвить: Фёдор всё читает по глазам. Оттолкнув мужчину и выпорхнув в коридор, он переходит на бег. Ощущения ему тоже изменяют, потому что свистящий затхлый ветер дворца, шарканье шагов и суматоха за спиной сливаются воедино, а поток самых страшных и смелых мыслей, таящих в себе одну надежду, вынуждает сердце биться в разы быстрее, шуметь не только кровь, но и кости. Яркий свет, высвободившийся вместе с распахнувшимися дверьми, бьёт по глазам. Те слезятся. И ноги подводят вот так, предательски, почти у подножья крыльца, потому что мир в одночасье сужается до потёртого, сгорбленного силуэта. До живого Ивана. До самого тёплого, пропахшего всеми равкианскими травами и прибитой пылью дорог, кровью и потом, Ивана. Его чёртового Ивана. — Святые, живой, — почти скулит куда-то в ярёмную впадину Фёдор, когда сжимает мужчину в объятьях бережливо и дрожаще, будто он тоже распадётся на куски. Вот ещё секундочка, и от них не останется ничего, кроме пыли. — Не их благодари, а Дарклинга, — едва живым голосом отзывается Иван, не изменяя себе и своей хмурости, но, Фёдор готов поклясться, потому что знает того, как облупленного, где-то под пластами небрежности и солдатской выправки кроется неестественная для характера, но искренняя для души нежность. Она проявляется в шершавых поглаживаниях плеч самыми кончиками пальцев, в отсутствии пространства между ними, в конце концов, в тянущемся навстречу Иване. В гуле их сердец, наконец, громыхающих в унисон. Фёдор приподнимает его лицо, поджимая губы, когда видит повязку на левом, отсутствующем глазу, росчерк неровных, уродливо заживлённых шрамов, но потом проходится по колкосте подбородка в жесте ласки и поддержки, силится высказать всё-всё, томящееся, рвущееся наружу, всегда существовавшее внутри, но не снаружи. Иван кивает невпопад, смеётся лающе, как умеет, и непривычно трётся щекой об подставленную руку, как кот. Большой хмурый кот. И надо бы вскрикнуть на стоящих подле дверей Сафину, Костюка и Жабину, слишком любопытных (двоих из), чтобы уйти, слишком смущенных (одного из), чтобы воспрепятствовать подглядыванию-подслушиванию. И надо бы узнать, а где, собственно, Дарклинг. Но всё это — вторичное, отогнанное на второй план. — Мне, наверное, лучше замолчать, — вдруг, тяжело, но облегчённо вздыхая, замолкает Фёдор. — Нас слышат. И… — Плевать. Ты можешь продолжать, потому что я тоже. Тоже помыслить не могу о том, каково это — потерять тебя. Фёдор запинается, сбитый с толку откровенностью, но притягивает к себе иваново, улыбающееся лицо, чтобы крепко прижаться друг к другу дрожащими губами.