Волчье солнышко (цикл "На семи ветрах")

К мельнице Раду подъехал уже за полдень. Всю дорогу перед глазами стояло белое, как простыня, лицо Марджелату. И тут же окатывало холодным страхом — ну как не доживет до его возвращения? И вдруг померла уже бабка, зря помчался? Однако тропинка, которая вела через пролесок, была утоптана, около реки паслись гуси, где-то блеяла коза, на плетне дремала трехцветная кошка. Старое водяное колесо с тихим скрипом крутилось, но вхолостую — грохота жерновов слышно не было. Скорее всего, их давно уже не запускали. Кто-то здесь определенно жил, но кто? Раду спешился, перекинул поводья через луку, отворил калитку. Копавшиеся в песке куры закудахтали, петух при виде чужака забил крыльями, закукарекал. — Эй, хозяева, есть кто? — окликнул Раду, проходя во двор. Ответа не последовало. Он обошел мельницу, озираясь и на всякий случай держа ладонь на рукояти пистолета. Каким бы мирным ни выглядело место, обитать здесь мог кто угодно, от сбежавшей парочки до разбойничьей шайки. Особенно если бабка уже на том свете. Дверь была приоткрыта. Раду поднялся на крыльцо и толкнул створку, держась в тени навеса. Подождал немного, прислушиваясь, шагнул в проем, и тут под ноги ему бросился меховой клубок. Едва не наступив на кошку, он чертыхнулся и ввалился внутрь, удержавшись на ногах только благодаря выучке акробата. И замер на пороге. Помещение, где когда-то стояли мешки с мукой, сейчас было пропитано травяными запахами. С балок свисали бесчисленные пучки сухих и свежих трав, на лавках были разложены нарезанные коренья, полки заставлены горшками и склянками. На сундуках лоскутные покрывала, около окна примостился небольшой ткацкий стан, на столе горка свежих лепешек и крынка под полотенцем. Раду облегченно выдохнул — раз есть травы, значит, жива бабка. К нему подошла кошка и, как ни в чем не бывало, принялась тереться о ноги. — Вот бандитка, — пробормотал Раду, погладив ее между ушей. — Где ж твоя хозяйка? — Кто там? — раздался сверху звонкий голос, который никак не мог принадлежать старухе, а затем по лестнице едва не кубарем скатилась симпатичная девчонка лет пятнадцати. Босая, в кожаных штанах, льняной рубахе и с темной косой до пояса. Щеки у нее были перемазаны желтой пыльцой, а в руке она сжимала острый как бритва нож. — Ты кто? — выпалил Раду, от неожиданности забыв поздороваться. Неужели все-таки без толку проездил, вряд ли старая ведьма внезапно помолодела лет на семьдесят. — А ты кто? — девушка подозрительно уставилась на пистолет у него за поясом и крепче сжала нож. — Заячьей Губой кличут, может, слыхала, — он проследил за ее взглядом и убрал руки подальше от оружия. — Слыхала, — кивнула та, опуская нож, и рукавом стерла пыльцу со щек. — Я Кхаца. Бабуля с вечера за травами ушла, скоро уж вернется. — Так она жива?! — лицо Раду просветлело, и Кхаца проглотила готовую сорваться с языка колкость. Кошка снова потерлась об его ноги и поточила когти о сапог. — Жива, — девушка покачала головой и улыбнулась. — Надо же, ты Чертовке понравился, а она чужих сторонится. Значит, хороший человек. Помощь нужна, да? Больного привез или раненого? Пока бабули нет, я глянуть могу. — Не привез, ее везти хочу, в Бухарест, — Раду опустился на ближайший стул: от внезапно навалившейся усталости подкашивались ноги. Пока ехал — хоть бы что, а тут тело точно свинцом налилось. — Друг мой умирает, а люди говорят, она чуть ли не с того света вытащить может. — Бабуля давно туда не ездит, не любит она город, — Кхаца посмотрела на него внимательно, налила в кружку молока из крынки, придвинула поближе, положила сверху лепешку. — Но коли такое дело, может, и согласится. На вот, поешь пока. Раду, который последний раз ел почти два дня назад, набросился на хлеб с молоком, как голодный волк. Кхаца, видя такое дело, протянула ему еще лепешку и большой кусок козьего сыра, а сама устроилась на сундуке напротив, подперла щеку ладонью. — А ты правда такой, как про тебя сказывают? — она с интересом разглядывала Раду. На мельнице Кхаца всякого народу навидалась — и цыган, и воров, и солдат, и бояр. Жить-то все хотят, что бедняк, что богач. Но обычно не выходила к приезжающим, особенно к мужчинам. Не доверяла. Года два назад, когда у нее едва обозначилась грудь, солдат зажал ее в деревенском овине, да там и остался, с ножом в шее. С тех пор она возилась только с больными. Но на этот раз не устояла, любопытство победило, особенно когда недоверчивая Чертовка принялась ластиться к парню. А еще пригож он был, и глаза хорошие, ясные. — Какой — такой? — улыбнулся Раду. Кошка устроилась у него на коленях, он отломил кусок сыру и скормил ей с ладони. — Обо мне много слухов ходит. — Слышала, ты от пуль заговоренный, и нож тебя не берет, — начала перечислять Кхаца. — Собаки и лошади тебя слушаются, а ты язык их знаешь. В огне не горишь, в воде не тонешь, с самим дьяволом дружбу водишь. Украсть можешь что угодно, хоть корону прям с головы господаря. — Ну, кое-что правда, кое-что вранье, — рассмеялся Раду, поглаживая довольную кошку. Сидел он как на иголках, но не бежать же в лес. Где там бабку найдешь? Тем более сказано было, что скоро та вернется. А за разговорами легче скоротать ожидание, отвлечься от мрачных мыслей. — Украсть могу что угодно, а вот пули иногда находят. И тонуть раз довелось, вытащили. — А собаки и лошади? Смех у Заячьей Губы оказался заразительный. Кхаца заулыбалась в ответ и сама не поняла, отчего вдруг так забилось сердце. — Я с цыганами и циркачами рос, в седло сел раньше, чем ходить начал, — Раду вытянул ноги, устраиваясь поудобнее. — Лошади, как и всякий зверь, чуют, с какой душой ты к ним подходишь. И на любовь отвечают любовью, а на злобу — злобой, — он снова погладил свернувшуюся на коленях кошку. После еды его начало неудержимо клонить в сон, глаза слипались. Он прислонился затылком к стене и не заметил, как задремал. Обычно Раду не позволял себе засыпать в незнакомом месте, осторожничал, но сейчас у него не осталось сил бороться с усталостью. Кхаца поднялась, стащила с сундука покрывало, осторожно, стараясь не потревожить, укрыла спящего. Тот вздохнул, но глаз не открыл, и она, едва касаясь, провела рукой по седым волосам, а потом на цыпочках выскользнула во двор. Проснулся Раду резко, словно его толкнули — почуял чужое присутствие рядом. Однако сделал вид, будто продолжает спать, даже веки не дрогнули и дыхание не сбилось. Только рука вроде как случайно соскользнула на бедро, к пистолету. — Ишь ты, какой суровый мальчик, — прозвучал слева женский голос, и принадлежал он не Кхаце. — В кого стрелять собрался? Раду открыл глаза. Было еще светло, значит, проспал он не так уж долго. В дверях, опираясь на резной посох, стояла хозяйка дома. В том, что это именно она, сомневаться не приходилось, только Раду представлял ее себе совсем иначе. Вместо дряхлой карги в лохмотьях перед ним была пожилая дама в мужской одежде. Добротная куртка из темного сукна украшена яркой вышивкой, штаны заправлены в короткие сапоги. Через плечо перекинута седая толстая коса. Глубоко посаженные голубые глаза, окруженные густой сетью морщин, были устремлены на гостя. Переодеть ее в платье — вылитая боярыня будет. Раду поспешно вскочил, пересадил на стул кошку и поклонился, лихорадочно соображая, как обращаться к знахарке. Назвать ее старушкой или бабкой язык не поворачивался. — Ну вот, так лучше, — усмехнувшись, Пэтра прошла в комнату и поставила на сундук большую корзину с травами. Ростом она оказалась Раду едва по грудь. — А то глаза еще не продрал — и уже за пистоль хватается. Заячья Губа, говоришь, тебя зовут? — она прислонила к стене посох и, задрав голову, посмотрела ему в лицо. — Слышала, слышала. Надеюсь, ты не затем приехал, чтобы кружить голову моей внучке. — За тобой я приехал, — Раду внезапно забыл все слова, которые придумал по пути, чтобы убедить знахарку поехать с ним. А ну как та рассердится, что с Кхацей говорил, откажет. — Друг мой при смерти... — Так что ж не привез? — Пэтра пожала плечами, отвернулась и принялась выкладывать на стол травы из корзины. — Привози, помогу, чем смогу. — Нельзя его везти, плох он очень, — в памяти снова всплыло лицо Марджелату, неподвижное, бледное, с запекшейся на губах кровью, и Раду повалился знахарке в ноги, вцепился в расшитые бисером полы куртки. — Поехали к нему, что угодно для тебя сделаю, служить до самой смерти буду! Надо — мою жизнь возьми, только спаси его! — На что мне твоя жизнь, мальчик, — Пэтра отодвинула корзину и снова повернулась к нему. — Да и друг твой вряд ли обрадуется такому обмену. — Прошу тебя... — голос у Раду сорвался почти на стон, и он уткнулся лбом в мыски ее сапог. — Помоги ему, ба, — в комнату проскользнула Кхаца, остановилась у двери, теребя кончик косы. — Он хороший, Чертовке понравился. — Кошка тоже девка, вот и понравился, — проворчала Пэтра, но не сердито, больше для порядка. Перевела взгляд на склоненную голову Раду, вздохнула. — Встань, поеду я. Говори, что с твоим другом.

***

Обратно снова пришлось пробираться окольными путями. Так было дольше, но рисковать Раду не хотел — облавы продолжались, жандармы и солдаты рыскали по городу и окрестностям. Сам он ушел бы от погони. Но с ним знахарка, которая хоть и сидела на коне как влитая, вряд ли была готова к перестрелке и бешеной скачке по лесам. Поначалу Раду предложил ехать вдвоем на Чэрген, но Пэтра отказалась наотрез, заявив, что для любовных шашней уже недостаточно молода, а для беспомощной развалины еще недостаточно стара. Кхаца только хихикнула, когда у него округлились глаза при виде лихо взлетающей в седло знахарки. Ее невысокого лохматого конька Раду оценил сразу. Таких лошадей он встречал у татар — они были выносливы, могли долго идти без устали, да и скорость развивали отменную. Поначалу он придерживал Чэрген и оборачивался, но потом перестал — лошади шли с небольшим отрывом, и расстояние между ними не увеличивалось. Добрались они к полуночи. Перед калиткой заднего двора дежурил Урс, который, завидев всадников, бросился отворять ворота. Подбежавший конюх принял поводья, и теперь настал черед Раду усмехаться, когда парнишка, разинув от изумления рот, смотрел, как легко спрыгивает с коня старая Пэтра. — Жив, — произнес Урс еще до того, как Раду успел спросить. — Хозяйка с ним. Тот благодарно кивнул, страх, терзавший с самого утра, немного отступил. Забрав у знахарки сумку, он направился в дом, показывая дорогу и с трудом заставляя себя не бежать. Однако на лестнице не выдержал, ускорил шаг. За время его отсутствия комнату отдраили, на полу и столе не осталось ни пятнышка крови. Окно было распахнуто, на подоконнике разложен свежий розмарин, и Пэтра бросила туда одобрительный взгляд. Сидевшая в кресле Роксана поднялась им навстречу, поклонилась знахарке. Та кивнула в ответ, подошла к кровати и застыла, словно натолкнулась на стену. — Свят, свят! — Пэтра перекрестилась. — Как его зовут? — Марджелату, — Раду похолодел и шагнул к постели. Однако боялся он зря — раненый был без сознания, но грудь под повязками медленно поднималась и опускалась. — А еще? — она наклонилась, всматриваясь в лицо Марджелату, будто увидела призрака. — Не знаю, — Раду пожал плечами. — Он никогда не говорил, а я не спрашивал. — Вот уж не думала... — пробормотала Пэтра, бережно отвела со лба Марджелату спутанные волосы, покачала головой и повернулась к Раду. — Будешь помогать. А ты, — знахарка перевела взгляд на Роксану, — ступай. Едва на ногах держишься. Судя по всему, рассказывать она ничего не собиралась.

***

Склонившись над постелью, Пэтра долго смотрела на раненого. — Свят, свят... — повторила она уже тише, почти беззвучно. Осунувшееся лицо было даже не белым — серым от потери крови и боли, губы пересохли. Светлые волосы спутались, на лбу под ними выделялась светлая полоса шрама, судя по всему, от нагайки. Но ни грязь, ни щетина, ни годы, ни шрамы не смогли изменить черты, которые она уже давно не чаяла больше увидеть. Слишком знакомый разлет бровей, прямой нос с едва заметной горбинкой. Слишком знакомая упрямая складка в углах рта — даже теперь, в забытьи, будто он и смерти уступать не собирался. И глаза... если бы он их открыл, были бы те самые. И не только цвет — светло-карий, почти желтый, как у сокола или волка, — но сам взгляд. Взгляд человека, привыкшего стоять прямо и твердо, даже когда земля уходит из-под ног. И у которого даже молчание звучит как приказ. Перед Пэтрой на миг вспыхнуло молодое, смеющееся лицо, с тем же разрезом глаз и той же опасной красотой. Залитый солнцем конный двор большой усадьбы, в денниках ржут лошади, конюхи снуют туда-сюда, из каретного сарая доносится стук — мужики правят колеса экипажа. Со стороны усадебного дома ветер доносит голоса, смех служанок, раскладывающих на козлах подушки и одеяла — самая пора просушить на солнце. Конюх с двумя лошадьми в поводу — гнедой и рыжей с белой звездой во лбу. Шелест листвы, запах цветущего донника и роз. Высокий мужчина целует руку девушке в голубой амазонке и задорной шляпке с белым пером, подсаживает ее в седло. Сам проверяет подпруги обеих лошадей, она смотрит на него и улыбается, прикрывая глаза ладонью от солнца. Потом говорит что-то, хитро прищурившись, мужчина отвечает, в голосе его — мягкая насмешка, от которой теплеет даже воздух. Светлое воспоминание, как всегда, оборвалось резко, будто отрезали ножом: жандармы уводят арестованного, лицо у него спокойное настолько, что кажется каменным... Солнечный двор тих, вместо нарядного экипажа — катафалк, из часовни несут гроб из светлого дерева, из-под плотно закрытой крышки торчит крошечный лоскуток голубого платья. Запертые ставни усадебного дома, черные платки, чужие шепоты. Слишком поздние вести... Пэтра моргнула и вернулась в комнату, пахнущую розмарином и лекарствами. — Воды, холодной и горячей, — велела она. — И еще свечей. Раду метнулся к столу так быстро, словно его хлестнули. Роксана уже протягивала кувшин с водой, но Пэтра даже не взглянула на нее. — Ты ступай, — повторила она. — И поспи. Свалишься — мне второй больной без надобности. Роксана хотела возразить, но, встретив ее взгляд, только вздохнула. — Если что понадобится, кликни. За дверью кто-то из девушек будет. Горячей воды сейчас принесут. — Кликну, — кивнула Пэтра. Когда за Роксаной закрылась дверь, знахарка поставила сумку на стол, развязала ремешки и принялась выкладывать склянки и мешочки с травами. Раду стоял рядом, напряженный, как перетянутая струна. — Как он? — не выдержал Раду наконец. — Жив пока, не видишь? — буркнула Пэтра. — А будешь мне над душой каркать, живее не станет. Подай свечи ближе. Раду молча подчинился, встал с подсвечником так, как указала Пэтра. Знахарка приподняла повязку на боку Марджелату, принюхалась, рассмотрела шов и одобрительно хмыкнула. — Кто его оперировал? Руки умелые. — Йозеф делал, но сказал, шансов мало, — тут же сказал Раду. — Еще сказал, ты его спасла, когда ему ядром кишки разворотило. — Йозеф? Помню его. Не время ему было тогда умирать. Правильно его позвали, другой бы не справился. А шансы... их никогда много не бывает, — за словами Пэтра продолжала осматривать Марджелату, аккуратно прощупывая через повязку. — Поверни его на левый бок. Медленно. Дернешь, я тебе руки отшибу. Раду и так был бы осторожен, а после напутствия знахарки осторожничал вдвойне. Просунул ладонь под плечи Марджелату и приподнял его так бережно, словно боялся сломать. Даже бессознательный, тот нахмурился, с губ сорвался хриплый стон. Раду сразу замер. — Держи, — велела Пэтра. Она оттянула раненому веко, посмотрела на зрачок, приложила пальцы к шее, нащупала пульс. Потом вынула из одного мешочка щепоть темно-зеленого порошка, растерла между пальцами, понюхала сама и поднесла к носу раненого. Марджелату поморщился, едва заметно мотнул головой. — Упрямый, — пробормотала Пэтра. — Кого хочешь переупрямит, — мрачно откликнулся Раду. — Если бы не его упрямство... Пэтра, прищурившись, взглянула на него. То тот еще упрямец, на одной воле держится. — Сам-то когда последний раз спал? — спросила она. — Не знаю. — А ел? — Ел. Кхаца молока дала и хлеба. — Ну хоть так. — Да что мне сделается? — вспыхнул Раду. — Я-то кровью не харкаю. Пэтра фыркнула, выудила из сумки склянку зеленого стекла, открыла, и комнату наполнил резкий, терпкий с горечью запах. Дверь открылась, в комнату вбежала служанка с миской и кувшином горячей воды, поставила все на стол и робко помялась около кровати. Пэтра даже не обернулась, только взмахом руки велела ей уйти. — Жар у него нехороший, — сказала она, когда служанка вышла. Зачерпнула мазь и принялась осторожно втирать Марджелату в грудь над повязкой, потом в спину. — Не тот, какой бывает, когда тело борется, а тот, что нутро сушит. Надо отвести, и поскорее. — Он жить будет? — тихо спросил Раду. Пэтра ответила не сразу. Ее пальцы двигались уверенно, привычно, словно разговаривали с телом на своем языке. Наконец она взяла Марджелату за подбородок, повернула голову к свету и долго смотрела на него, на щетину, на тронутые сединой виски, шрам на лбу под волосами. — Если очень хочет жить — выживет, — сказала она. — Хочет, — быстро сказал Раду, как будто готов был подраться за это утверждение с самой смертью. Пэтра покосилась на него, и в глазах у нее мелькнула давняя печаль. — Да, теперь, пожалуй, хочет. Она подошла к окну, взяла несколько веточек розмарина, растерла в ладонях и бросила в миску с горячей водой. Потом развязала несколько мешочков и принялась сыпать в воду по щепотке трав, помешивая деревянной ложкой, которую привезла с собой. Над миской поднялся пар, который пах и травяной горечью, и сладостью, и чем-то пряным, и прохладным. — Когда очнется, будет сильно кашлять. Может и кровью. Не пугайся раньше времени, но смотри, чтобы на спине не лежал. Только на боку, понял? Лучше на левом. Дышать легче будет. Начнет метаться — держи, но осторожно. Кости ему уже довольно ломали. На последних словах голос у нее стал жестче. И Раду не утерпел, спросил: — Ты его знаешь? Пэтра завязывала мешочек так неторопливо, будто вопроса вовсе не услышала. — Я много кого знала, мальчик, — проговорила она. — Мир тесен, а беда еще теснее. Подай-ка мне чистое полотенце. Раду знал, что Марджелату не простого рода — по нему за версту видно. Статью выделялся, как породистый скакун среди крестьянских кляч. И рук таких у простолюдинов не бывает. Сильные руки, но не за сохой в поле эта сила наработана. Марджелату ничего не рассказывал, а он не спрашивал. У цыган и циркачей не принято задавать вопросы, кем назвался — тем и будут звать. — Но ты его узнала. Пэтра посмотрела на него, приподняв брови. — Ты хочешь, чтобы я его спасала, или сказки тебе у его постели рассказывала? Раду мысленно обругал себя ослом и молча подал, что велено. К дьяволу. Да будь Марджелату хоть наследником Османского престола, лишь бы выжил. А что у него в прошлом — пусть там и остается. Раду вполне хватало настоящего. Пэтра смочила полотенце в настое, отжала, свернула и положила Марджелату на лоб. Тот снова шевельнулся. Ресницы дрогнули, губы приоткрылись, из горла вырвался тяжелый свистящий вдох. — Тише, сокол, — прошептала Пэтра, погладила его по волосам. — Рано тебе уходить. Марджелату нахмурился, будто услышал. Рука его слабо дернулась поверх одеяла. Раду тут же поймал ее в свои ладони, согревая. Знахарка закрыла склянку, собрала мешочки с травами, поглядывая на Раду, который сидел на краю кровати, не сводя глаз с лица Марджелату. В свечном свете он казался почти мальчишкой — измотанным, злым и готовым вцепиться в горло любому, кто попробует отнять у него это хриплое дыхание под бинтами. — Слушай меня внимательно, — сказала Пэтра, и Раду тут же повернулся к ней. — Я пойду на кухню, приготовлю, что нужно. Если начнет задыхаться — зови меня. Если откроется кровь — тоже. Простыни менять сразу, как взмокнет. И еще... — она помедлила, словно решая, говорить ли. — Когда очнется, не давай ему геройствовать. Такие, как он, любят умирать стоя. А потом очень удивляются, что тело с этим не согласно. У Раду дрогнули губы — не то смешок, не то всхлип. — Он такой, да. — Вы оба такие, — Пэтра усмехнулась. На пороге она остановилась, не оборачиваясь. — Иногда судьба ведет человека не туда, куда он хочет. А туда, где его давно уже ждут. Запомни это, Заячья Губа. — Что это значит? — Пока ничего, — отрезала Пэтра и вышла. Дверь за ней закрылась, в теперь тишину в комнате нарушало только потрескивание свечей да тяжелое, неровное дыхание Марджелату. Раду сидел неподвижно, переваривая услышанное. Потом наклонился и пробормотал сердито: — Посмей только мне помереть. С того света вытащу. А там уж вместе выясним, кто тебя где ждет. Марджелату не ответил. Но пальцы его, лежавшие в руке Раду, слабо шевельнулись.