Волчье солнышко (цикл "На семи ветрах")

Марджелату падал в огненную бездну — тело пылало, каждый вдох давался с неимоверным трудом. Откуда-то доносились голоса, но слов он разобрать не мог, все сливалось в сплошной монотонный гул. Из темноты выплывали смутные тени, постепенно они становились четче, приближались. Мать и отец лежат рядом, белые мраморные плиты покраснели от крови. — Тебе все равно никуда не деться, щенок! У него в руках отцовские пистолеты, слишком тяжелые для семилетнего ребенка. — Ты же не выстрелишь в родного дядю, малыш? — Я не щенок! Он впервые в жизни усмехается не по-детски криво и разряжает пистолеты в голову человека, которому доверял. Кровавые ошметки разлетаются по стенам... Марджелату не чувствовал, как его обтирали холодной водой, чтобы сбить жар, меняли повязки, поднимали, чтобы сменить промокшие от пота и обтираний простыни, не ощущал вкуса настоев и отваров, которые в него вливали по капле. Он продолжал падать, глубже и глубже. Образы прошлого теснились вокруг, и не было сил отвернуться и убежать. Грохот пушек, треск выстрелов, крики раненых и умирающих. От запаха гари и пороха першит в горле, ноги скользят по мокрым от крови камням. Кавалерия отступает, мимо проезжают телеги с ранеными. У холма остается всего триста бойцов Священного корпуса и две сотни конных... Один за другим падают те, с кем только вчера сидел у костра и пил из одной кружки, но некогда даже оглянуться и проститься. Сотня выживших прорывается к реке... Оборону держат из последних сил. Рядом взрывается ядро, Марджелату швыряет на камни, он успевает выстрелить в ближайшего турка, а дальше — темнота. Когда пленных грузят на корабль, отходящий в Константинополь, он устраивает драку, чтобы дать Филиппу возможность бежать и вытащить его отсюда. В конце концов, турки никогда не отказываются от выкупа. Но время идет, а с ним тает надежда... Глубокая сырая яма, в которую почти не проникает свет... Здесь грязно, воняет кровью, мочой и гнилью, охрана выплескивает сверху нечистоты. Пленные сидят и лежат на скользком полу, их даже не приковывают — выбраться из зиндана невозможно. На жаре раны быстро начинают гнить, и каждый день кто-нибудь умирает. Марджелату, стиснув зубы, вправляет вывихнутое на дыбе плечо, туго бинтует обрывками рубашки перебитое правое запястье и оставляет на стене зарубку. Четыре месяца ада... Он смотрит вверх, где сквозь решетку виден крошечный клочок неба, и в тысячный раз клянется себе, что выживет... Их ведут на эшафот, и они бросаются на охрану, с кандалами против ятаганов. Уйти удается троим. Один умирает к вечеру, второй — через несколько дней. Марджелату отлеживается в заброшенной хижине, сырая рыба, которую он ест, кажется пищей богов. Спустя неделю он пробирается в порт, где убивает первого попавшегося купца. В кошеле мертвеца оказывается достаточно золота, чтобы купить одежду и заплатить капитану мелкой торговой шхуны, идущей в Бургас...

***

Раду в который раз обтер Марджелату, поменял холодную ткань на лбу. Тот уже вторые сутки метался в горячке и бредил, так что временами приходилось держать его, чтобы не разошлись швы. Пэтра, оставив снадобья и указания, как их давать, вернулась на мельницу. Ее помощь могла понадобиться кому-то еще, да и покидать внучку надолго она опасалась. Служанки носили кувшины с водой, помогали с перевязкой, предлагали покараулить раненого, но Раду упорно отказывался уходить. И даже Роксане с Йозефом не удалось отправить его спать в другую комнату. — Нет... — он обернулся на хриплый шепот. Марджелату опять скинул одеяла, вцепился в простыни, голова моталась по подушкам. От него полыхало жаром, вода высыхала почти мгновенно. — Агнешка... Раду вернулся к кровати, провел мокрым полотенцем по свободной от повязок коже. Он, конечно, давно догадывался, что Марджелату воевал и что в тюрьме оказался не впервые, но за эти два дня узнал больше, чем за все время их знакомства. По обрывочным фразам становилось ясно, откуда взялись едва заметные полосы на запястьях, старые шрамы от кнута и невесть от чего еще, и почему время от времени в дождь у него болят суставы. Понятно было и что Агнешки, которую тот звал, уже нет в живых. И что не на теле эта рана, а глубоко внутри — такие до самой смерти не затягиваются. В этом была еще одна причина, по которой он сам дежурил около раненого. Марджелату был скрытен и о себе не распространялся, а в бреду мало ли о чем проговориться можно. Лишние уши здесь ни к чему. Раду сел на кровать, приподнял Марджелату голову, чтобы напоить лекарством, но тот внезапно выбил ложку и с силой вцепился ему в плечо. Глаза были открыты, но он явно не соображал, кто с ним рядом. Потом рухнул обратно на подушки, заметался, с губ срывались проклятия и ругательства на разных языках. Раду надавил ему на плечи и едва успел отшатнуться от удара головой в нос. Неизвестно, что мерещилось Марджелату в кошмарах, но вырывался он не на шутку, даже ослабленный лихорадкой. Раду с трудом удерживал его, чтобы не дать скатиться на пол, а самому не получить кулаком в челюсть. Увернувшись от очередного замаха, он перехватил руки Марджелату и прижал к подушкам, навалился сверху, стараясь не задеть бок. Тот попытался его сбросить, но не сумел, и забился, как дикий зверь в путах, сквернословя так, что покраснели бы и столбы веселого квартала. Раду скрипнул зубами и крепче стиснул его запястья. Лучше уж пусть останутся синяки, чем сорвет бинты или опять сместит сломанное ребро. В какой-то миг Марджелату обмяк, но стоило ослабить хватку, как последовал очередной рывок и поток отборной брани. Раду тоже выругался. Неизвестно, как долго это может продолжаться, а лекарство Пэтра велела давать по часам. Хуже всего то, что Марджелату сейчас невменяем, а утихомиривать буйных больных Раду как-то не доводилось. Зато он имел дело с необъезженными и норовистыми лошадьми. Он перехватил запястья Марджелату одной рукой, второй провел по волосам, как если бы гладил нервного коня, и начал говорить — все, что приходило в голову. Раду не знал, что именно подействовало — успокаивающий тон или просто звук его голоса, но Марджелату постепенно затих, лишь вздрагивал всем телом. Он замолчал, уткнулся лбом в мокрое от пота плечо. Горячее прерывистое дыхание обжигало щеку, под пальцами тонкой нитью дрожал пульс, и от этого почему-то кидало в жар, а сердце бешено колотилось, словно лихорадка была у него. Раду приподнялся, готовый снова держать и уговаривать. Но Марджелату лежал неподвижно, глаза были закрыты, голова запрокинута, и лишь кадык дергался, когда он сглатывал. Раду встал, на несколько мгновений задержав ладонь на светлых волосах, потом резко, будто испугавшись, отдернул руку и подошел к столу. Плеснул ракии в стакан и выпил залпом, не чувствуя вкуса. Его шатало от усталости — после возвращения с мельницы он всего час-другой подремал в кресле, и то просыпался от малейшего шороха. Дверь приоткрылась, и вошла Ануся с подносом, на котором стояли две миски и лежала горка лепешек. — Как он? — девушка поставила поднос на стол, погладила Раду по плечу. — Пока так же, — он тяжело оперся на столешницу. — Хозяйка поехала в театр, и так сказывалась больной два дня, мало ли, заподозрят что. Господина Йозефа позвали к какой-то боярыне, обещал скоро вернуться, — Ануся вздохнула, посмотрела на Марджелату и вытерла глаза уголком фартука. — Я за него молюсь. И другие тоже. А ты поешь, уже на тень похож, скоро под дверь можно будет подсовывать. — Поем, — Раду благодарно кивнул. — Спасибо тебе. Ануся перекрестила обоих и вышла, тихо прикрыв за собой дверь. Он посмотрел на миски. Пахло вкусно, и голод давал о себе знать, но пока было не до того. Раду отодвинул поднос на край стола, налил в стакан воды, открыл флакон с лекарством и принялся отсчитывать капли.

***

Мертвецы обступали Марджелату, сжимая круг, тянули руки, теснили его к пропасти, от зловония разлагающейся плоти выворачивало наизнанку. Он отталкивал костлявые пальцы, рвался из цепкой хватки, но его тащили вниз, в темноту... И внезапно все закончилось — сильная рука обхватила за плечи, удерживая над бездной, на пылающий лоб легло что-то холодное. Марджелату застонал и с трудом разлепил веки. Все вокруг было подернуто мутной дымкой, в которой мелькали разноцветные пятна. Он попытался повернуть голову и понял, что под затылком не подушка, а твердая ладонь. Значит, спасительная рука ему не померещилась... Если только это не очередное видение, которое в любую секунду может смениться новым кошмаром. Цветные пятна становились четче, постепенно складываясь в знакомое лицо — сейчас осунувшееся, с покрасневшими от бессонницы глазами. — Зай... чик... — Марджелату с усилием поднял руку, дотронулся до щеки Раду, пальцы кольнула двухдневная щетина. Он перевел дыхание. Не видение. Настоящий. — А ты кого ждал? — отшутился Раду, с трудом удержавшись, чтобы не прижаться губами к скользнувшим по щеке пальцам, как тогда, на барже. Только на этот раз чувство было другое. От него сердце колотилось так, что, казалось, слышно на всю комнату, а в голове была только одна мысль: «Живой». Горло перехватило, и он поспешно отвернулся, сделав вид, будто поправляет подушку. — Уж точно... не Агату... — Марджелату слабо улыбнулся. Говорить было больно. В глотку словно натолкали битого стекла, спина и бок по-прежнему горели, но ощущение, что он захлебывается, исчезло, и дышать стало легче. — Пить хочу... Раду сходил за лекарством — давать раненому простую воду Пэтра запретила до тех пор, пока не пройдет лихорадка. Поддерживая Марджелату голову, поднес стакан к его губам, осторожно наклонил. Тот глотнул и невольно закашлялся — язык обожгло пряной горечью. — Ну и... дрянь... — Так лекарство, а не сласти какие, — усмехнулся Раду, снова наклоняя стакан. — Пей давай, до дна. Марджелату поморщился, но сделал еще несколько глотков. На последнем закашлялся, отвернул голову и с трудом перевел дыхание. — Если это твоя стряпня... — выговорил он хрипло, — лучше сразу добей. Из милосердия. — Не моя, — Раду забрал стакан. — Бабки Пэтры. Так что считай, тебе повезло. Уголок рта у Марджелату едва заметно дернулся. — Значит... старая ведьма мне не померещилась... — Не померещилась. Счастье, что Йозеф про нее вспомнил. Говорить, что Пэтра его, похоже, знает, Раду не стал. Лишиться доверия и дружбы Марджелату из-за того, что сболтнул лишнее, он совсем не хотел. Осторожно поправил подушку у него под головой, стараясь не задеть бок. Теперь, когда Марджелату открыл глаза и хотя бы узнавал его, в комнате словно стало легче дышать. Но стоило вспомнить горячку, бессвязный шепот и чужие имена, как под ребрами неприятно сжалось. Агнешка. Имя было незнакомое. Смешно и глупо — ревновать к покойнице, о которой он до сей поры и не слышал. Да и вообще, с чего ревновать? Но чувство вспыхнуло внезапно, глухое, досадное — будто в горячке Марджелату ушел туда, куда Раду не было хода. Откуда его не вызволить, как из тюрьмы. Где не догнать, как в поле. Дурость как есть, выбросить это из головы. Он отогнал засевшую занозой мысль и спросил небрежно: — А еще что помнишь? Или заново рассказывать, как ты чуть не отправился на тот свет? Марджелату нахмурился. — Док... — проговорил он медленно. — Стол... хлороформ... ты выл над душой... — Не выл, а обещал тебе рожу начистить за язык твой поганый. Которым ты молол черт знает что. Марджелату смотрел на него, припоминая, взгляд был еще мутный, но уже осмысленный. — Я тебе про тайник рассказал... И Беса забрать просил. — Вот за это и обещал, — Раду скрестил руки на груди. — И обещание в силе. Просто подожду, пока ты на ноги встанешь. В глазах Марджелату мелькнуло знакомое, живое веселье. Раду от облегчения чуть в пляс не пустился. Права была Пэтра — жить хочет. — Заботливый ты, Зайчик... Ненадолго повисла тишина. Где-то внизу хлопнула дверь. — Бес как? — Жив твой убийца, — Раду не удержался от усмешки. — Мирче чуть ползадницы не откусил, едва денник не разобрал. Не иначе, почуял, что с тобой совсем худо, и решил заодно прибить всех вокруг. — Так-таки ползадницы? — Ну, может, немного меньше. Я ему говорил, чтоб не лез, пока конь места себе не находит, ярится. Хорошо, что Бес меня знает. Пришлось пару раз к нему сходить, а то от конюшни одни щепки бы остались. И конюхов не напасешься. Марджелату тоже слабо усмехнулся и оглядел комнату, задержался взглядом на придвинутом к кровати кресле, на открытом окне, за которым начинало смеркаться. Издалека доносилось лошадиное ржание, стук колес — квартал оживал, готовился распахнуть двери для ищущих развлечений и продажной любви. — Долго я валялся? — Почти трое суток в горячке. — Всего-то... Марджелату попытался приподняться и сесть, и Раду тут же надавил ему на плечо — осторожно, но твердо, прикрикнул: — Лежи смирно! Тебя с того света, почитай, вытащили, только очухался. Марджелату посмотрел на него насмешливо, но в кои веки послушался. Впрочем, Раду мог поклясться хоть на Святом писании, что единственная причина такой покладистости друга — понимание, что у него пока просто сил нет встать. — Агата не объявлялась? — вдруг спросил Марджелату. — И Черника... еще стоит? Раду удивленно поднял брови. — Ни слуху, ни духу. А откуда ты про Чернику-то знаешь? — Караульные... болтали. Еще в жандармерии... — Марджелату перевел дыхание и умолк, прикрыл глаза. Он тогда лежал на лавке в камере, на душе было поганее некуда, а перед глазами стояло неподвижное лицо Раду, струйка крови, стекающая по виску, от чего в седых волосах появилась алая прядь. Ему было все равно — куда повезут, сколько еще будут бить... За дверью переговаривались двое караульных. Один спросил с любопытством: неужто ага Вилара и впрямь любит эту бестию, раз от кутузки отмазал, монастырем отделалась? Да и то не впервой — в прошлый раз всего полгода прошло, и опять по театрам играет да мужиками вертит. Второй осадил: не нашего ума дело, каких бестий начальство любит или не любит и почему делает то, что делает. Наше дело — приказы выполнять. Станешь много думать да совать нос, куда не след — схлопочешь по шапке. Несмотря на кромешную тьму в душе, его позабавило, что Агата снова ухитрилась выкрутиться. Поразительная все-таки женщина. — Ну, раз из тех краев новостей никаких... значит, монастырь пока держится. Иначе ты знал бы. — Я бы сказал, держится чудом, — Раду фыркнул. — Если она там еще месяца три просидит, монахинь можно будет к лику святых причислять. За терпение. — Ну, пока хотя бы Бухарест от нее избавлен... и на том спасибо, — заключил Марджелату со слабым смешком. Потом спросил внезапно: — Ты... все время здесь был? Раду смешался. Вроде, простой вопрос, но почему-то от него стало не по себе. Он взял со стола пустой стакан, повертел в пальцах. — А где ж мне еще быть? — Откуда мне знать? — хрипло отозвался Марджелату. — Ты человек занятой... То кони не крадены, то девки не траханы... — Уж не занятее тебя. То Братство, то бунты, то тюрьма. За тобой глаз да глаз нужен. По губам Марджелату скользнула улыбка, даже не усмешка, взгляд потеплел. — Значит... был. — Ну, был, — признал Раду. — К Бесу только отходил. Должен же был кто-то спасать от него ни в чем не повинных людей и конюшню. — Спасибо, Зайчик... Раду поспешно отвел взгляд и попытался чем-то занять руки — переставил на столе флаконы со снадобьями, передвинул кувшин, хотя никакой надобности в этом не было. — Поблагодаришь, когда встанешь, — проворчал он. Потом поправил Марджелату одеяло и задержал ладонь у него на плече. Тот уже закрыл глаза, и хотя был все так же бледен, дыхание стало ровнее, и главное — почти исчезли хрипы в груди, которые заставляли Раду леденеть от страха. Вот уж воистину бабка Пэтра ведьма, храни ее Господь. — Зайчик... — позвал Марджелату совсем тихо. — Ну? — Спасибо, что ты меня не послушал... И вернулся. Раду замер. Потом усмехнулся. — Если продолжишь меня спасибами потчевать, позову бабку Пэтру. Скажу, что к тебе горячка вернулась. Марджелату не ответил. Раду постоял у кровати еще немного, глядя на спящего друга, потом тяжело опустился в кресло. Глаза слипались, и он впервые за эти дни позволил себе спокойно заснуть.