железо поёт

утром дима просыпается без будильника. ему через пару часов на работу, не просто на работу — службу. дима у них там в качестве служебной собаки, дима до настоящего полицейского не домучался ещё даже через много лет безропотного подчинения безжалостной системе. такие как дима обычно не дослуживаются. даже гром вон… про вон того думать хотелось в последнюю очередь. мвд-отец зовёт; у димы нет, просто чисто физически нет времени, он уже зашивается, даже если отрастит ещё две головы и пять рук, немного повысится эффективность. дима клюёт валика в губы, если очень сильно повезёт — поцелует нормально, как целует взрослый мужчина свою жену-домохозяйку перед уходом в офис, но на слюни и языки времени всё равно не остаётся. за ужином, насколько спешный перекус остывшими макаронами и кофе без сахара можно назвать ужином, дима рассказывает, что сегодня в участок к ним приходил гром. не как в прошлый раз, когда он в дисконнекте с реальностью припёрся, думая, что всё ещё мент, а просто заглянул поздороваться. посидеть за столом, полистать папки с документами, попить чай, сказать фёдор иванычу, что всё супер, всё вообще клубнично-землянично, обязательно скоро заглянет в гости на пельмени. дима быстро запихивает макароны в рот, говоря о своём дне так, будто это в порядке вещей, будто и нет вовсе в таком ничего странного. всё ж нормально, валь, ты чего? потом он рассказывает, как сева комически абсурдно пытался провести задержание хулиганов-подростков, и это у димы будто вызывает больше чувств. дима о севе говорить не боится и не стесняется, об игоре — очень даже. хоть и не признаёт. дима смеётся, запрокинув голову назад и зажмурившись, и в голосе этом сталь, хотя сам дима выглядит измученным-хрустальным. дима смеётся хрипло, но это не счастье и не веселье; больше похоже на нервный срыв. в каждом своём движении дима почти показывает, что сейчас развалится, распадётся, только руки протяни, только успей поймать. почти — потому что ни одним словом, ни одним действием он напрямую об этом не говорит, и нельзя с точностью сказать: сейчас он отдышится и побежит дальше — или шагнёт в окно. диму жизнь вообще ничему не учит, он на граблях танцует регулярно. стабильность — залог успеха; система радостно хлопает в ладоши; пока всё идёт по плану. дима вообще-то боится щекотки, так уж в конфигурации прописано, но он так устал, так устал, что сил даже делать вид, что хоть что-то он физически чувствует, кроме трения кожи о кожу, когда валик своими огромными ручищами хватает диму сзади за талию и принимается щекотать, совсем не остаётся. тихонько пихает в плечо, говорит, что если валику совсем уж нечем заняться, пусть хоть вон посуду помоет, всё равно стоит без дела. раньше дима мог в шутку сказать ему написать за него отчёт, сейчас дима ему про работу вне кабинета почти ничего не рассказывает. у лейтенанта дубина за плечами столько трупов, не на музей, так на частную коллекцию хватит точно. и все как на подбор — одинаковые смерти были только у серийников, остальные каждый раз как в первый. дима говорит, что из света тьмы не видно. валик неформал, он видел некоторое дерьмо, сталкивался с чудаками и с откровенными психами, но это не значит, что валик на собственной шкуре знает всю сущность человеческого сумасшествия. психиатр сказал бы, что это похоже на птср, попей таблеточки, съезди в санаторий в горы или слетай на чёрное море. но лейтенант дубин к психиатрам не ходит — в их кругах ещё живы слухи о громе. правду о нём почти не говорят, потому что даже сам гром не знает, что в его жизни является правдой. опять об игоре, да что ж такое. валик вообще по жизни старается грома обходить: не слышать, не видеть и не говорить о зле. валик знает, что для димы гром стал больше, чем просто ментором и напарником. валик знает, что тень грома следует за димой по пятам в каждый аспект его жизни. гром был больше, чем первым рабочим партнёром, даже намного больше, чем первой любовью. дима никогда не любил игоря в том смысле, которым принято обозначать любовь, и всё же… дима не ссыкун и не собака. ссыкунов можно припугнуть, собак выдрессировать. он бьёт себя кулаком в грудь и гордо поднимает голову с надетым на шее ошейником. и снова прыгает в самую гущу. жизнь его ничему не учит. никто не обещал, что будет легко. дима — романтик, а гавкает так громко. пока что бывший блюститель порядка не обсуждается разве что в постели — на валиково счастье. и не то чтобы в постели у них обычно происходили вещи интереснее. диме некогда обустраивать свою личную жизнь. дима похоронил игоря и теперь страдает, а гром сам практически жив, относительно здоров, бегает по питеру, ловит бандитов. у них же намагничено, хер отдерёшь, столько лет рука об руку, нога в ногу, игорь бежит — дима хвостиком за ним. что хочет, чего ищет, дима и сам объяснить толком не может. диме никакого удовольствия это не приносит, он сам говорил. правильно ли это — да кто уж знает теперь. вообще ничего не понятно, вроде взрослые мужики все, у всех личная жизнь есть. но дима похоронил игоря, дима игоря отскорбел, а игорь живой, и теперь им всем приходится отдуваться. диме — потому что надо бы радоваться, но опасается, что вот сейчас расслабится, займётся своими делами, а гром снова исчезнет. потому что дел по горло и больше, дима крутится как юла, ему дай бог восемь часов сна в неделю, а он всё больше и больше обязанностей на себя берёт, ему всё больше и больше надо, он всем-всем почему-то всё больше и больше должен. игорю — потому что проще жизнь свою выбросить, сжечь, закопать и начать новую, потому что все от него чего-то ждут, что-то требуют, а игоря прошлого не осталось, вот совсем не осталось, только тень, только пыль. игорь пытается играть в себя старого, но образ трещит по швам. валику — потому что это он вроде как раньше считался фриком, но вот теперь влюбился в мента, влюблённого самой нездоровой любовью в другого мента, и первый мент вообще себя не жалеет, пытаясь всем угодить, пока второй мент только и делает, что всем вокруг мотает нервы. каким же был игорь до всего дерьма с чумным доктором и рубинштейном — он не знает. другие знают, но почему-то молчат. когда игорь снова проёбывается по всем фронтам, другие лишь говорят «смотри, игорь, ты проебался», говорят «не делай так, делай как раньше», но не говорят, как раньше. игорь хочет, чтобы голоса в голове перестали его мучать, чтобы люди перестали ждать от него прежнего грома, чтобы перестали придумывать себе, каким гром был, а потом разочаровываться, потому что гром не такой. валик хочет, чтобы гром перестал вести себя как мудак, постоянно находя беды на и так свою голову с бедой, чтобы отпустил наконец диму, дал тому пожить спокойно, дух перевести. хочет, чтобы дима отцепился сам от грома, потому что оба взрослые мальчики, а валик сам не полиаморен, ему только один мальчик нравится. валик хочет, чтобы дима перестал чувствовать себя за всех ответственным и за всё виноватым. хочет, чтобы с димой у него продвигалось хоть как-то хоть куда-то, чувствует ведь, что взаимно, и что приятно, и что очень хочется, но всё время и силы уходят в никуда. дима просто хочет поспать.