Птицы в клетке

      Тим, сквозь дрожащий туман, глядел на лицо дьявольского священника, вооружённого плетью и горящей восковой свечой, медленно капая воском. Каждая капля падала куда-то вниз, и её падение было длиной в вечность. На лице экзорциста горели серным пламенем голубые глаза, а губы приоткрывались в какой-то особенно жутковатой улыбке. — Покинь это тело, говорю тебе, — бархатным голосом произнёс он и ощутимо хлестнул по растянутой, будто на дыбе, груди мальчика. Тот не ощутил боли, только особое, какое-то неправильное удовольствие. — Не смогу, — Тим запрокинув голову и безумно, до слёз захохотал, чувствуя, как на него брызгает что-то похожее по ощущениям на кипящее масло. «Серебро, — подумал он, — серебро».       Воск капал уже на него, а над ухом слышался низкий, утробный шёпот на неизвестном, но таком родном языке, близком, пусть и погибшем в дни падения величайшей империи, призванный изгнать засевшего в этом юном теле беса, окончательно выжечь которого могло лишь только одно орудие этого странного обряда, уже приставленное к дрожащим мышцам и вмиг пронзающее их, в наказание и наслаждение обоим. Тим, совсем как одержимый, задёргался. Он и вправду был сейчас одержим холодными и жёсткими руками, краями сутаны, закрывшей его, всем священником целиком, с таким близким и знакомым лицом, который проникал в него, изгоняя последние капельки сознания. Вмиг Тим прогнул шею, погрузился в плотный туман и почти что завопил, с колотящимся сердцем стискивая скованные судорогой пальцы. В миг, последний перед погружением в чёрную бездну, мужское лицо сменилось девичьим, жёстким, напряжённым, запульсировало и пропало, став яростным и мучительным сердцебиением…       Тим едва ли не подскочил на постели. Она казалась раскалённой. В комнате словно не было ни пузырька кислорода. За окном что-то ревело, бушевало, нечто вспыхнуло и громыхнуло так, что мальчику показалось, что его сердце остановилось, а затем яростно заколотилось. — Ч-ш-ш, что такое? — услышал он над собой нежный и мягкий голос экзорциста. Тёплая рука прижалась к его груди и притянула к себе. — Мне… — прошептал Тим, странно начиная леденеть, — мне страшно.       Барон прижал его к себе и поцеловал в горячий затылок. — Не бойся, мой маленький. Я с тобой. Там всего-лишь гроза. — Я не этого… — А чего? — барон прижал его ближе и пристроился носом в волосы, прижимая к себе и словно закрывая всем телом.       Тим перевернулся лицом вверх. — Мне она снилась… Странная какая-то. Её одежда, да и она… — он вдруг спохватился, поняв, как из уст мальчишки звучат эти слова и поправился, — нет, не думайте ничего, я так…       Барон чуть усмехнулся. — Иной раз человека невозможно понять, не прожив ни дня в его шкуре, — он прижал горячие губы к самому уху мальчика и зашептал невероятно соблазнительно и тихо, — сейчас она уснула в слезах. — Отчего? — Ты узнаешь об этом сам. Она уснула, так, что её не услышал даже брат, который говорил сейчас со своим любовником, — голос барона стал ещё ниже, — но она спит сейчас и видит во сне, как её мать целует её, а потом спускается в самый низ. А вот сейчас, прямо сейчас, она чувствует, как в неё входит язык…       В эту самую секунду язык и вправду скользнул по шее Тима. — А змеи с головы матери лижут её внизу, а она течёт и не может сопротивляться, потому что ей это нравится… И она будет хотеть ещё и ещё, но когда проснётся, то забудет об этом сне…       Слова барона сопровождали ощутимые поглаживания низа живота мальчика. Тот чуть замурчал и подался в руки всем телом. — Думает, что её никто не любит? — Именно. — Странно… — произнёс мальчик и уткнулся лицом в грудь барона, погружаясь в долгий сон до утра…