Птица в клетке

Я был там, когда больше всего был нужен тебе,

Я был там, когда совсем был тебе не нужен,

Я был твоим отцом, сыном и святым духом…

Depeche Mode — Alone

Маттиас шел по военному госпиталю в Восточном Берлине, сжимая в руке книгу. Освещение в длинном коридоре было тусклым. Казалось, что от жизни в этом здании остались жалкие крупицы. Но Маттиас знал, что на верхних этажах находились палаты с проходящими лечение военнослужащими, где он и сам однажды провел две недели, а внизу — кабинеты врачей и небольшой «приемный покой», который большую часть времени был действительно спокойным, в отличие от аналогичных в гражданских больницах. Но в кабинетах некоторых врачей горел свет и сейчас. А дверь офтальмолога и вовсе была открыта. Маттиас прижался плечом к косяку двери, рассматривая профиль Эммы Шнайдер. Высокая, неизменно серьезная, с собранными в низкий хвост темными волосами, она что-то читала, склонившись над столом. Будучи одной из самых молодых сотрудниц госпиталя, на неё, сразу же после трудоустройства, тут же началась «охота». И любой мужчина, попадавший в кабинет доктора Шнайдер — по вопросам лечения или на профосмотр — тут же пытался произвести на неё впечатление. Но Эмма достаточно быстро остановилась на подполковнике армии ГДР. И неудобный интерес прекратился тут же. По ночам в госпитале она оставалась лишь когда муж уезжал в командировки. В остальное время — работала исключительно по графику. Маттиас негромко постучал по косяку костяшкой пальца. И улыбнулся, когда Эмма не обратила на это внимание. Она сидела боком к входной двери. Маттиас помнил, что красавица-офтальмолог была с рождения глуха на одно ухо, из-за чего даже шутила, что сможет ездить с мужем на учения с применением крупной военной техники, если будет стоять нужным боком к происходящему, но не помнил — на какое именно. Сейчас убедился — на левое. Сделав пару шагов к ней, Маттиас положил на край стола книгу. Эмма едва вздрогнула, не рассчитывая на гостей в третьем часу ночи, а затем обернулась. — Майор Штофф! — с облегчением воскликнула она, тут же понимая — опасности нет, и переключила внимание уже на книгу. — «Гибридизация фрагментов ДНК. Джордж Тэнт, Генри Филлипс»… Маттиас, замечая восторг Эммы, что с трепетом провела пальцами по матовой обложке, едва заметно улыбнулся. Два года назад доктор Шнайдер выдала ему первый комплект линз, а затем, сильно смущаясь и опасаясь быть кем-то услышанной и не так понятой, тихо попросила привезти книгу авторства американских биологов, что недавно была издана на Западе. Маттиас напомнил, что если это исследование — критически важное для развития мировой биологии и медицины, то книгу можно будет найти и в Восточной Германии. Но Эмма была нетерпелива. И очаровательна. То ли вопреки, то ли благодаря браку с подполковником. — Надеюсь, у нас её всё ещё нет? — усмехнулся он. — Даже на Западе найти оказалось не так уж легко. — Теперь — есть, — счастливо улыбнулась Эмма и вновь посмотрела на Маттиаса — на этот раз уже внимательнее, а затем нахмурилась, отложив книгу в сторону. — Scheiße! — возмущенным шёпотом воскликнула она, поднимаясь из-за стола. — Чем вы там занимались? Кокаин, насколько мне известно, вдыхают через нос, а не засыпают в глаза… — Весси извратили всё — вплоть до способа принятия кокаина… — с напускным страданием вздохнул он, а затем стал серьезнее. — Это — обратимо? Если не смогу стрелять как прежде — пущу пулю себе в висок. Там и целиться не нужно. — Я же предупреждала не использовать линзы слишком долго… — ворчала Эмма, усадив майора на кресло, и отвернулась к рабочему столу. Маттиас ухмыльнулся — не все медицинские рекомендации применимы в жизни. Особенно — в жизни разведчика. — Здравствуйте, меня зовут Ульбрихт, — шутливо начал он, не раскрывая имени своего прошлого прикрытия, — с утра у меня — синие глаза, а к вечеру — карие. Я — мутант, созданный в кровавых подвалах ГДР и посланный на ваши земли с возмездием. Плечи Эммы дрогнули, и она рассмеялась, возвращаясь к Маттиасу уже с офтальмоскопом в руках. Через пару весьма неприятных минут, когда и без того воспаленные глаза майора испытали на себе и концентрированный свет фонарика, и капли для расширения зрачков, доктор Шнайдер задумчиво хмыкнула, отметив легкое слезотечение, светобоязнь, уменьшение прозрачности и блеска роговицы, а после озвучила вердикт: — Аллергический кератоконъюнктивит. Маттиас кратко кивнул. «Медицинский» в число языков, которыми он владел, не входил. И отчетливо было понятно только первое слово. — Стрелять буду? — И глазами в том числе, — усмехнулась Эмма, опускаясь за рабочий стол. — Я выпишу лекарства. При соблюдении всех рекомендаций — кератит успешно лечится без снижения зрения… *** Ночь Маттиаса, в которую он вернулся домой, тянулась бесконечно. До первых лучей рассвета — около двадцати минут. До встречи с генералом — чуть меньше. А пока — неторопливая беседа с лейтенантом, что был за рулем и пересказывал майору новости последних лет. За основными, конечно, он следил посредством мировых новостей. Но ГДР попадала туда редко и, как правило, в связке либо с «империей зла», либо с какими-то очередными ужасающими нелепицами про Антифашистский оборонительный вал. Быть в курсе событий было критически важным — двадцатый век, со стремительно развивающимися технологиями, добавил спецагентам новое поле битвы — информационное. — «Роботрон» снизил цену на свой очередной компьютер. И теперь их стряпают как «Грилльеты»… — Спрос высок? — уточнял Маттиас, не открывая глаз. Хотелось смотреть на улицы Восточного Берлина, но капли доктора Шнайдер, что были нужны для качественного обследования глазного дна, имели неприятный эффект размытого зрения и легкого покалывания. Но, по словам Эммы, пройти должно было уже скоро. — Да. Есть и поставки за рубеж. Маттиас улыбнулся уголками губ. Восток Германии после окончания Второй мировой находился в упадке и утопал в разрушениях. До начала войны здесь разрабатывались первые программируемые компьютеры и первый язык программирования — Планкалкюль. Но и эти, и другие исследования в области электронной промышленности, были либо забыты на время боевых действий, либо усовершенствованы как раз для применения на фронте. — Сейчас цена в районе девятнадцати тысяч марок… Маттиас приоткрыл один глаз, понимая, что благо всё же было не очень доступным. Но возможным для достижения при большом желании. И хотя изначально кибернетика — как в ГДР, так и в СССР — была из области лженауки и «идеологического оружия империализма», позднее её развитию начало уделяться должное внимание и финансирование. Во многом из-за необходимости и в этом поле противостоять американской компании IBM, что успешно и вольно захватывала рынок. — Вас подождать, майор Штофф? — уточнил лейтенант, остановившись у здания Министерства государственной безопасности. — Нет. Приступайте к дальнейшим указаниям. Буквально пара шагов по асфальту, тяжелая входная дверь, ещё одна — полегче, а после — просторный холл штаб-квартиры МГБ. Внутри за два года ничего не поменялось. И складывалось ложное ощущение, будто жизнь здесь, как внутри здания, так и за его пределами, словно поставили на «стоп» в отсутствие Маттиаса. Но так казалось лишь на первый взгляд. Стоило присмотреться чуть лучше — и вот уже у молодого секретаря — Линды Готтберг — прибавилось морщин и улыбка стала вымученно-усталой. А лампа на её столе явно стала более тусклой и требовала то ли новой лампочки, то ли встречи с мусорным ведром. — Майор Штофф! — подорвалась с места Линда. — Доброе… Утро, — улыбнулся он. — Генерал у себя? — Ожидает. Проводить? — Нет. Отдыхай. Выдохнув с толикой облегчения, Линда улыбнулась искреннее. Поднимаясь наверх по лестнице, чтобы смахнуть налет усталости после поездки на машине и взбодриться, где-то «под коркой» майора разведки всплывали привычные напоминания о форме, о неподобающем виде — куртка поверх футболки и джинсы. И с каждой пройденной ступенью он возвращался не к генералу, не к ГДР, а к себе прежнему. Первый лестничный пролет — торопливый отъезд в ФРГ, первое пересечение границы, которую он ранее старательно охранял. Второй — перестрелка в Мариенборне и ранение в левый бок. Ещё один — первое назначение на пограничную службу и личное оружие. Официальное удостоверение сотрудника Министерства государственной безопасности и твёрдое решение взять себе тот же позывной, что носил отец. Убийство отца. Выпуск из Академии с отличием. Безукоризненная стрельба. Строевая подготовка. Окончание школы. Первое знакомство с пограничным пунктом в Берлине и крупной овчаркой Шнуки, что не оценила излишних приставаний восьмилетнего Маттиаса и укусила, оставив заметный до сих пор шрам на носу, который старательно приходилось замазывать во время жизни в Баварии. Последний пролет… В коридоре небольшой квартиры послышались шаги. Отец вернулся с дежурства. Маттиас всегда ложился спать ровно в девять — за этим следила пожилая соседка, а затем отправлялась в свою квартиру. Помня ужасы военных лет и с облегчением встретив советских солдат в Берлине, фрау Шмидт с огромным уважением относилась к офицеру пограничной службы, что охранял Восточную Германию от фашизма, неискоренённого в Западной, и потерял жену (по легенде — после продолжительной болезни). Присматривать за Маттиасом было не сложно — мальчишка хоть и был нелюдим и замкнут, но был крайне самостоятелен и понятлив. А его увлечения — книги на немецком, русском, английском, плавание пару раз в неделю и занятия легкой атлетикой — находили отклик даже у пожилой фрау Шмидт. Ведь ни она, ни сам Маттиас не догадывались — всё это было предложено Вольфгангом сыну не просто так, а с вполне конкретными целями. — А сегодня?.. — Маттиас выбежал в коридор в пижаме. На часах — за полночь. Но на лице мальчишки ни следа сна. Маттиас ложился в девять. Но никогда в девять не засыпал, ожидая прихода отца. Потому что мысль о том, что пропасть может ещё и он — крутилась в голове без остановки, лишая возможности сомкнуть глаза. Вольфганг снял фуражку, медленно и аккуратно-бережно уложил на комод в прихожей, затем принялся расстегивать массивные пуговицы форменного пальто. — А сегодня?.. — распахнув большие, ещё наивные глаза, продолжал Маттиас, следуя за утомленным службой отцом в ванную. Но Вольфганг молчал, больше не в силах ни слышать эти вопросы, ни отвечать. Маттиас был уже не малышом, а школьником. Он вытягивался и креп на глазах. Но всё не мог смириться. И не только тонул в этой боли сам, но и затягивал туда взрослого мужчину — офицера и главу их неполноценной, искалеченной, но всё же семьи. — А сегодня?.. — уже тише, но всё ещё настойчиво продолжал Маттиас, теперь топая босыми ногами на кухню, где выжидающе наблюдал, как отец осушает стакан воды. Опустив его на стол, Вольфганг нахмурился, будто спрашивал о чем-то сам себя, и пристальнее посмотрел на сына, больше не желая в нём видеть ребенка. — Никогда, Маттиас. Ни сегодня, ни завтра. Никогда. Твоя мать убита агентами ЦРУ за отказ от сотрудничества. Вольфганг говорил тихо, но надрывно. И не понимал, что больнее — озвучивать правду или видеть, как она меняет лицо Маттиаса. Как пара предложений резко добавили ему несколько лет жизни. Как большие карие глаза с длинными ресницами заполняются слезами и блестят… Как ладони рефлекторно сжимаются в кулаки, будто желая защитить того, кого уже не вернуть. Но больнее оказалось слышать топот его ног, в надежде убежать, а затем — скрип кровати, под которую он забился. Но так или иначе — Маттиас заговорил. И следующим его вопросом было не проклятое «а сегодня?», а уже новое, более осмысленное и гневное — «что такое ЦРУ?»… — Товарищ генерал, — привычно начал Маттиас, но был, как и почти всегда, им же перебит. — Входи, — сухие, старческие губы растянулись в улыбке. Опустившись за стол, Маттиас и сам не смог сдержать улыбку, ощущая на себе внимательный, но радостный взгляд. И только статус и обстоятельства мешали более явным проявлениям радости от встречи. Но генерал, в отличие от майора, уже знал, что встреча эта будет очень короткой, вынужденной и деловой. И нет времени даже обсудить опыт двухлетнего проживания в ФРГ. Нет времени похвалить полезного агента, что смог не только отомстить за гибель одного из них, но и передать много важной информации, собранной из уст западных чиновников и их приближенных. Впрочем, прыжок через несколько «ступеней» в виде званий, включивший в себя переход от лейтенанта, обер-лейтенанта и капитана до майора, был красноречивее любой похвалы. — Ты едешь в Потсдам. Маттиас моргнул и нахмурился. Скорее даже из-за рези в глазах, чем из-за внезапного приказа начальства. Генерал прищурился и взял со стола очки, что лежали поверх документов. — Что с твоими глазами? — Очень не хочется ехать в Потсдам. Но генерал шутки не оценил. Пришлось пояснить: — Влияние цветных линз. Задержался, так как пришлось заехать в госпиталь. Потребуется время на восстановление, но доктор Шнайдер уверена, что на остроте зрения не скажется. — Есть лечение? — Да. — Оформи всё необходимое за счёт министерства через фрау Нойманн. — Я рассчитывал на службу в Берлине, — неопределенно пожал плечами Маттиас, не сдержавшись и всё ещё надеясь, что перспектива отправиться в Потсдам — хоть тот и находился на расстоянии около тридцати километров от Берлина и входил в состав ГДР — пролетит мимо как шальная пуля и не заденет даже по касательной. — Ты не сможешь вернуться к службе на германо-германской границе. Маттиас моргнул. Почти попеременно из-за слипающихся по причине сонливости и недомогания ресниц. — Пункт в Берлине — «центральные» ворота в ГДР. Через них приезжают многие высокопоставленные жители Запада, которые могли отдыхать в Альпах. Мариенборн — крупнейший пропускной пункт, с колоссальной нагрузкой по числу машин, грузов и людей. Знаю, ты незначительно изменял внешность, но рисковать тобой я не намерен. Уверен, ты всё понимаешь. Несколько минут Маттиас молчал. За окном, из-под приподнятых до середины желтых жалюзи, виднелся рассвет. Слова генерала ещё несколько секунд эхом отдавались в голове, с каждым разом усиливая неприятное осознание несбыточности собственных желаний. Но, выбирая между «отомстить за отца» и «пойти по стопам отца», Маттиас вновь выбрал бы первое. — Что потребуется от меня в Потсдаме? — Маттиас повернул голову в сторону генерала. — Первый раз подобное случилось, когда ты был ещё маленьким… — издалека начал он, вновь доставая с помощью ключа какие-то документы из небольшого ящика, но не торопясь протянуть их Маттиасу. — В 1969 году в Праге, на Вацлавской площади… — Студент совершил самосожжение, выражая протест против оккупации Чехословакии войсками стран Варшавского договора, — с красноречивым нетерпением договорил Маттиас, вспоминая, как изучал этот эпизод уже будучи курсантом военной академии. Власти Чехословакии пытались исказить или скрыть причины самосожжения студента и выдворили многих иностранных журналистов из страны. Позднее коммунистическая партия заявляла, что юноша не собирался заканчивать жизнь самоубийством, а бензин появился в его руках из-за использования молодого человека без его же ведома в целях провокации и ухудшения и без того нестабильной обстановки в стране. Однако до сих пор — даже имея доступ к секретным документам и спустя семнадцать лет — ясности в случившемся нет. — Мы выдернули тебя из Баварии потому, что в Потсдаме случилось похожее. Маттиас развернулся к генералу всем корпусом, навалившись на спинку стула боком. — Когда? Где именно? — Ты ничего не слышал? — Нет, — твёрдо отвечал майор, однако предполагал, что это — его большое упущение. Но на напряженном, озадаченном лице генерала, испещренным морщинами, вдруг появилась тень успокоения. Будто сомнения, терзавшие его, на мгновение, после одного короткого слова опытного агента, развеялись. — Отлично. Маттиас изогнул бровь. Но через секунду осознал — если бы о произошедшем разузнали в разведке ФРГ, весь мир уже клеймил бы страны социалистического лагеря. А если даже в Западной Германии тихо — никто ничего не узнал. — На прошлой неделе семнадцатилетний воспитанник интерната для детей диссидентов и перебежчиков — Пауль Байер попытался поджечь себя у кабинета директора, — начал генерал, за прошедшие дни потерявший примерно столько же нервных клеток, сколько было утрачено в годы самых ожесточенных противостояний Холодной войны. — С многочисленными ожогами тела и без сознания он доставлен в военный госпиталь — только так мы будем уверены, что никто из наших, проверенных врачей не вынесет эту историю в массы… — Где он взял бензин? — Ты задаешь правильные вопросы, — поощрительно закивал генерал, понимая, что вновь делает лучший, хоть местами и вынужденный, выбор. Маттиас не понимал случившиеся как «трагедию человека» и не испытывал сожаления к ребенку, что, очевидно, был искалечен психически, а теперь ещё и физически. Маттиас понимал это как «поломку в системе», как бомбу, что могла разорваться в информационном пространстве, от которого не скрыться ни за одной стеной — включая Берлинскую. — В конце августа в интернате намного меньше детей — часть уехала к родственникам, чьи характеристики позволяли доверить им хоть и временное, но воспитание. Из сотрудников — директор, пара воспитателей, медсестра, психолог и учителя, что в каникулы занимаются кружковой деятельностью — рисование, музыка и физическая культура. Это позволило нам быстро среагировать на случившееся, в том числе благодаря бдительности директора — фрау Фишер, и не допустить распространение информации, что погубила бы всю гуманитарную деятельность СЕПГ и подставила бы под удар все страны соцлагеря. Маттиас слушал, подперев ладонью подбородок и задумчиво едва постукивал пальцем по скуле. Становилось всё интереснее. — Сотрудников допросили? — Да. И взяли с них же подписку о неразглашении. В случае утечки информации им будет грозить тюремный срок. Маттиас кивнул, ещё несколько секунд пытаясь уложить информацию в своей голове, а затем уточнил: — Допрашивать детей… — Можно — в присутствии директора или педагога-психолога. Но никто из них не был свидетелем случившегося. Допросили соседей по комнате и двух ребят, что были с ним, со слов воспитателей, дружны. Но не получили ничего внятного. — Они могли знать о планах Пауля. — Разумеется, такой вариант штаб не исключает. Следствие продолжается, но нам нужен взгляд изнутри. Нужен ты. — Прикрытие? — Учитель русского языка. Маттиас попытался сдержать саркастичный смешок, но тот застрял в горле коротким кашлем. — Штаб пытался придумать что-то иное для другого агента, но в интернате ещё с конца прошлого года вакантно место преподавателя русского, а временно «выводить» кого-то из коллектива и присылать вместо него другого человека, в нынешних обстоятельствах, подозрительно. — Хорошо знать язык — не всегда равно такой же хорошей способности его преподавать. Тем более детям. — Но для тебя, в отличие от всех остальных агентов, исключая тех, что из ГСВГ и заняты своими прямыми обязанностями, он почти родной. Ты выкрутишься, я в тебе уверен. Маттиас криво ухмыльнулся, качнув головой. Слово «выкрутиться» из уст генерала разведки звучало забавно. В отличие от всего остального, что он только что прослушал. — Постарайся войти в доверие к сотрудникам и к детям. Не исключаю, что на это потребуется много времени, но для полноты следственных мероприятий это необходимо. Психика этих детей чрезвычайно уязвима, на неё легко оказать разрушительное воздействие, Маттиас. И если это продолжится — мы не сможем это скрыть. — Есть версия, что с детьми «работает» в этом смысле кто-то из персонала? — Других даже нет. Ребенок из учреждения закрытого типа, не имеющий других родственников, не мог раздобыть горючее и вряд ли мог додуматься до такой показной акции. — Но сироты зачастую склонны к деструктивному поведению… — Отлично, ты даже немного в теме детской психологии, — закивал генерал, не сдерживая улыбку. — Ознакомься. Маттиас нахмурился, когда перед ним на столе оказались две папки. Одна с пометкой «Werner Brandstätter», другая — «Jonas Brandstätter». — Твой брат, — пояснил генерал. — Wunderbar. — Выезжать нужно завтра, чтобы успеть познакомиться с коллегами и обстановкой за несколько дней до начала учебного года. Маттиас сконфуженно поджал губы, листая страницы выдуманной биографии своего брата, которого сделали младшим, судя по всему, потому что тот был «младше» ещё и по званию. Выдуманный штабом Йонас был обер-лейтенантом. Маттиас ощущал легкую тоску — хотелось побыть в Берлине чуть дольше. Хотелось поработать в штабе с документами, пострелять из пистолета, чтобы убедиться, что двухлетняя стрельба из «Кольта» и ношение линз не лишили прежней меткости. И если не поучаствовать в торжественном параде на Дне Республики, то хотя бы просто примерить форму с новыми погонами майора. И зайти пусть и в безжизненную, но всё же свою квартиру. Но всё это — вместе с возможностью иметь право выбора — осталось где-то в другой, не в этой жизни. — Буду читать детям Маяковского и ездить на экскурсии в Трептов-парк? — холодно, но всё же с толикой возмущения уточнял Маттиас, бегло знакомившись с деталями собственной «биографии». — Маяковского лучше не стоит, — нахмурился генерал. — Ты имеешь что-то против Трептов-парка? Когда ты сам был там в последний раз? — В восемьдесят четвертом, возлагал цветы в День Освобождения. А затем уехал в Баварию. И физически не мог туда наведываться. Генерала ответ удовлетворил. — Спустись в архив, Мануэла подготовила для тебя всё, с чем необходимо ознакомиться до отъезда. Записи допросов, личные дела сотрудников и характеристики воспитанников выносить из здания нельзя. Остальное — книги по детской психологии, педагогике и грамматике разных уровней — можешь взять с собой и прочесть по пути. Завтра утром в Потсдам тебя доставит лейтенант Клутц. *** Потсдам встречал Маттиаса легким утренним туманом и приятной прохладой — чувствовалось завершение лета и приближение осени, что была неизменно красива в немецких землях, сочетая красно-желтые листья с архитектурой древних замков, парковых ансамблей, соборов и мостов. Пока лейтенант Клутц едва покачивал головой под тихую музыку, доносившуюся из включенного радио, Маттиас всматривался в просыпающийся город через коричневые стёкла очков. В Потсдаме он был в последний раз ещё школьником, приехав на экскурсию во дворец Цецилиенхоф, где в 1945 году состоялась Потсдамская конференция и где теперь работал его «брат» Йонас. До возведения Берлинской стены в Потсдам из столицы ГДР можно было добраться за полчаса. Теперь же дорогу, из-за близости Антифашистского оборонительного вала и границы с ФРГ, приходилось прокладывать иначе, что увеличивало время в пути почти в два раза. А мост Глинике, что связывал Потсдам с Западным Берлином, теперь был закрыт для движения машин и стал известен на весь мир благодаря нескольким случаев обмена шпионами между двумя Германиями. — Большая честь — доставить «Ворона» на очередное задание, — с улыбкой признался лейтенант, въезжая в спальный район, и остановившись у подъезда панельного дома. Маттиаса передёрнуло. Уставший мозг, не успевавший за передвижениями тела, не сразу успокоил владельца — это в ФРГ услышать свой позывной было бы скорее плохим знаком. Это на Западе они с лейтенантом, обмениваясь какой-либо информацией, вынуждены были бы добавить на фоне аккомпанемент крана с водой или кофемолки. Здесь, дома, в этом плане было спокойней. В крайнем случае — можно было раскрыть собственную принадлежность к Штази. И никто — кроме собственного начальства и «коллег» из БНД — не смог бы сказать ничего поперек. — Удачи, майор Штофф. — Спасибо. Забрав из багажника голубого «Трабанта» два чемодана — один с одеждой на первое время, подобранной штабом, а второй — с книгами, лекарствами и другими мелочами — вроде портативного аудиоплеера, привезённого из Баварии — Маттиас зашел в подъезд. Прислонившись спиной к прохладной стенке лифта, он на мгновение прикрыл глаза. Голова гудела после почти двух суток без сна (небольшая «отключка» за столом в подвальном архиве на сорок минут, где он уткнулся лбом в характеристику очередного интернатовского мальчишки — не в счет). Мозг вибрировал будто после резкой смены часовых поясов. Однако хуже этого могла быть только резкая смена политических режимов. И смена собственной личности. Лифт остановился на седьмом этаже, заставляя Маттиаса открыть глаза и сделать пару шагов до служебной квартиры, которая виделась долгожданным оазисом. До встречи с новой начальницей — директрисой фрау Фишер — ещё почти полдня, и Маттиас был уверен, что сможет восстановить силы и немного поспать. И особенно надеялся на то, что в будний день дома не будет «брата», на знакомство и общение с которым тоже потребуются силы. Пусть и куда меньшие, так как они оба знают, что никакие друг другу не родственники и объединяет их только служба во благо ГДР. Провернув ключ в замке, Маттиас шагнул в двухкомнатную квартиру и замер, замечая высокую бледную фигуру с длинными волосами, что пронеслась мимо него по коридору, успев что-то в ужасе пропищать. Сняв солнцезащитные очки, Маттиас нахмурился. В ванной, где скрылась незнакомка, щёлкнул шпингалет. Перед глазами — пусть даже те продолжали выглядеть не очень — всплыло досье на «Йонаса Брандштеттера» — урожденного Генриха Рауфа, что он изучал вчера в штабе. На фотографии был молодой мужчина с темными едва вьющимися волосами. И несмотря на острое желание отдохнуть и побыть в одиночестве, Маттиас сейчас предпочел бы увидеть его, а никак не непонятную, пусть и обнаженную, женщину. — Гретта?.. — хрипло позвал мужской голос из спальни. — Хуже, — громко отозвался из прихожей Маттиас, понимая, что уже отлично вжился в роль и готов крепко отчитать младшего брата. Издалека донеслось ругательное шипение, шорохи, скрип половиц и шаги. Пока Маттиас спокойно снимал ботинки из коричневой кожи, Йонас нервно и торопливо чертыхался, натягивая на себя первое, что попадется — а попалась красная футболка с гербом СССР. — Вернер! — засмеялся он, выбегая в коридор и тут же налетая на брата с объятиями, явно наслаждаясь возможностью постучать по спине майора без вреда собственному здоровью. — Гретта! — закричал ещё громче в сторону ванной. — Это мой старший брат! Пользуясь тем, что Гретта всё ещё не высунулась из убежища, Вернер поспешил отстраниться и одернул помявшуюся рубашку, что успела вылезти из-под синих брюк. — С прибытием, майор Штофф, — шепнул ему на ухо Йонас, на мгновение вытянувшись будто в воинском приветствии и едва сдержал порыв приложить ладонь к непокрытой голове. — Ты не говорил, что у тебя есть старший брат, — несмело раздалось из-за двери. — Здравствуйте. Простите… Неловко вышло… — Я принесу тебе одежду! — тут же подорвался с места Йонас, на мгновение убегая в спальню, а затем вернулся и просунул руку в приоткрывшуюся дверь. — Помочь тебе? — теперь он наклонился уже к чемоданам Вернера, но тот, одним взглядом, дал понять, что протягивать руки в сторону его вещей и его самого больше не стоит. Объятий хватило надолго. В ванной послышался скрип крана и шум воды. — Это тебя… На Западе так? — шепотом вновь обратился Йонас, помахав пальцем перед своими глазами. — Это аллергия. — На что? — продолжал он шёпотом, пользуясь посторонним шумом. — На плохую работу разведчиков, — огрызнулся Маттиас, забирая чемоданы, и прошел в гостиную. Классический интерьер восточногерманской бюджетной «панельки» отвечал минимальным запросам на комфорт и уют — обои в оранжевую полоску, торшер в углу, кресло, диван, телевизор и тумба под ним. И, конечно, портрет лидера СЕПГ, что наблюдал за происходящим с едва заметной улыбкой. — Почему не на работе? — Вернер, в отличие от младшего брата, улыбаться не хотел. — Так понедельник! Музейные комплексы не работают в понедельник! Вернер кивнул, признавая ошибку. Об этом он не подумал, слегка потерявшись во времени и пространстве. Опустившись в кресло, он поднял телефонную трубку и принялся набирать номер, прокручивая цифры в диске. — Доброе утро, папа, — улыбнулся он, услышав на том конце провода мужской голос. — Звоню напомнить о сегодняшнем матче, как ты и просил. Да, «Динамо» — «Бабельсберг 03», — он согнул левую руку, всматриваясь в циферблат часов. — В восемь тридцать. Поняв, что отчёт о прибытии на место был принят, Вернер нарочито тепло попрощался, поручил обязательно поцеловать мать, а после положил трубку, вновь меняясь в лице и впиваясь взглядом в Йонаса. Тот, очевидно, нервничал. И причины были ясны — Йонас жил здесь в одиночестве, наслаждаясь вроде как и жизнью на родине, двойной зарплатой — как агент «Штази» и как экскурсовод, но в то же время определенного рода свободой. Вдали от штаба он мог позволить себе чуть больше. И что-то подсказывало Маттиасу, что девушка, всё ещё не покинувшая ванную — едва ли могла поделиться каким-то ценными сведениями. И скорее всего была соблазнена просто так. Для души и тела. — Доброе утро! — неловко улыбаясь и приглаживая помятое белое платье в красный цветочек, Гретта влетела в гостиную, а затем, чуть присев, протянула ладонь новому знакомому. — Гретта Штенкель! Маттиас позволил себе снисходительную улыбку, цепляясь взглядом за неаккуратный нелепый хвостик темных волос, собранный массивной желтой резинкой и едва пожал её руку: — Вернер Брандштеттер. Старший брат вашего… — Жениха! — счастливо пропищала она. — Мы хотим пожениться. — Как… Здорово, — Маттиас искренне улыбнулся, успевая за долю секунды метнуть недовольный взгляд в сторону Йонаса, что со стыда уже почти сливался цветом кожи с оранжевыми полосами на обоях. — Правда? — с восторгом ахнула она, а затем обернулась к Йонасу, который вынужденно улыбнулся. — Конечно! Не вижу для этого никаких препятствий! — продолжал он и, пользуясь тем, что его не видит Гретта, но видит Йонас — резким движением смахнул невидимую пыль с плеча, давая понять — погон за такие выкрутасы можно лишиться раз и навсегда. Агентам «Штази» женитьба не была запрещена официально, но поощрялась крайне редко. Холостых и незамужних разведчиков и разведчиц было намного проще и эффективнее использовать. Они не были обременены семьями, что не всегда могут одобрить новую «миссию». Они свободны от нравоучений, ревностных вопросов и зависимостей. За ними не тянутся «хвосты», что были чрезвычайно удобны для манипуляций противника. Поэтому брачные узы одобрялись без особого вреда для продвижения по службе не раньше тридцати пяти. За исключением браков с дипломатами, чиновниками и другими представителями «элиты», что могли быть полезны в разведывательном «быту». И Йонасу — в его двадцать четыре — едва ли стоило о таком помышлять, так как на высоком лбу Гретты было большими буквами написано: «я с трудом окончила школу». — О! Вернер! — Гретта вновь обернулась к нему, заставляя опытного разведчика сильнее вжаться в спинку кресла, лишь бы эта импульсивная женщина как можно скорее оставила его в покое. — Спасибо! — она кинулась в его объятия, обвивая руками шею. — Уверена, ваше одобрение очень много значит для Йонаса. — Не сомневаюсь, — нарочито хрипло, чтобы Гретта поняла, что её объятия неприятны, ответил Вернер, не переставая испытывать взглядом Йонаса, что неловко прикрыл ладонью лицо. — Вы хоть знаете, чем он занимается? — К-конечно… — закивала она, наконец отстраняясь и делая свою улыбку менее широкой и более сносной для восприятия. — Мы работаем вместе. — Вы — тоже экскурсовод? — приподнял брови Вернер, зная, что ответ будет отрицательным. — О, нет! — Гретта залилась смехом. — Я слежу за одним из дворов хозяйственного назначения, а иногда помогаю с лужайкой парадного двора… — Гретте доверяют цветочную клумбу в форме красной звезды, — включился в разговор Йонас, но тут же поймал на себе слишком заинтересованный взгляд Вернера, в котором отчетливо читалось — «не лезь, я допрашиваю твою невесту». — Ту самую, которую разбили советские солдаты при подготовке к Потсдамской конференции. — Чудесно, — Вернер с гордостью закивал. — Присаживайтесь, фрау Штенкель! — он радушно указал на пустующий диван рядом с креслом, но Гретта покачала головой. — Мне пора бежать. Посетителей по понедельникам нет, но за чистотой и растениями следить нужно… — Очень жаль, — Вернер едва нахмурился. — Зайдете ещё к нам в гости? Тонкие брови Гретты подпрыгнули от удивления. — Я думала, что это вы приехали в гости… — Вернер приехал по работе, — поспешил вмешаться Йонас. — Его прислали в интернат, там уже давно пустует место учителя русского языка. Вернер кивнул, подтверждая правильность слов, а затем с удовольствием наслаждался легкой потерянностью Гретты. Она, очевидно, уже начинала чувствовать себя хозяйкой в служебной квартире. Но хозяин здесь был один — Министерство Государственной Безопасности ГДР. — О-о, — только и смогла выдавить из себя Гретта. — Я пойду? Я… Приготовлю что-нибудь вечером. Вы любите чай? Попьем чай, да? — Было бы чудесно, — улыбнулся Вернер, наблюдая за тем, как фрау Штенкель убежала в спальню за сумкой, а затем промчалась уже в прихожую. — Я тебя провожу! — Йонас дернулся следом. — Стоять! — прорычал Вернер, заставляя обер-лейтенанта проскользить босыми ступнями по линолеуму. — Для начала не позорь герб сильнейшего члена социалистического лагеря, — он многозначительно кивнул на футболку Йонаса, а затем опустил взгляд ниже, — и надень что-нибудь ещё. — Scheiße! — выругался он, спешно ретируясь в спальню. Через минуту входная дверь захлопнулась. Вернер остался в одиночестве и выдохнул с облегчением, наслаждаясь звенящей тишиной и полуулыбкой партийного лидера, портрет которого висел прямо напротив кресла. До встречи с директором интерната — пять часов. Есть время перекусить, принять душ, немного вздремнуть, прочесть пару страниц методички по преподаванию русского языка как иностранного и выполнить все назначения доктора Шнайдер — закапать капли, заложить мазь, принять антигистаминное и витамины. Хотелось начать с ревизии в холодильнике. Но пришлось начать с содержимого аптечки в чемодане… *** Квартира оказалась расположена близко к интернату. И Вернеру, в отличие от Йонаса, которому приходилось ездить во дворец на служебном автобусе, повезло больше — до работы можно дойти пешком за двадцать минут. Здание интерната было окружено голубым высоким забором с одним небольшим пропускным пунктом на территорию, где пожилой охранник, вынужденно отвлекаясь от чтения газеты, внимательно изучал документы входящих. «Хоэншёнхаузен в миниатюре» — ухмыльнулся своим мыслям Вернер, спокойно наблюдая за тем, как охранник, явно нуждавшийся — почти как и сам Вернер — в очках, пытался вчитаться в документы. — Фрау Фишер должна меня ожидать. — Точно, — закивал охранник, возвращая документы обратно, — меня предупреждали… Проходите через центральный вход, затем налево и вверх по лестнице до третьего этажа. Её кабинет рядом с учительской. — Спасибо, — Вернер аккуратно убрал бумаги в кожаный портфель, застегнул замок-защелку и, обхватив ручку, покинул небольшую будку охранника, оказываясь во внутреннем дворе. Большое футбольное поле, зона с турниками и детской площадкой, много ухоженных клумб с цветами и аккуратные кустарники создавали приятное впечатление. От красных и белых роз, высаженных вдоль кирпичных стен интерната, доносился приятный аромат. Послеобеденное солнце приятно согревало, припекая плечи, на которых, поверх белой рубашки, был повязан за рукава коричневый свитер. Тишина, обычно не свойственная местам с большим скоплением детей разных возрастов, радовала и обдавала приятным спокойствием. Вернер бросил взгляд на наручные часы и замедлил шаг — до встречи с директором ещё двадцать минут и он может позволить себе неторопливую прогулку. В голове упорядоченно проносились основные данные про фрау Фишер, про мальчишку Пауля, про воспитателей и… Про Хелену Гейнсвальде. Вернер криво ухмыльнулся, наблюдая за белой бабочкой, что аккуратно присела на сочные ярко-красные лепестки. Заявляя Ханне о том, что ГДР позаботится о её младшей сестре, он едва ли представлял, что заботиться, в некотором смысле, придется ему самому. Но из личного дела Хелены стала лучше известна биография и самой Ханны. Сестры остались без родителей рано — сказались последствия заключения в концентрационном лагере — и были взяты на воспитание дедом по материнской линии. Тот, помня ужасы ещё национал-социализма, был большим приверженцем социалистического марксизма-ленинизма и надоумил старшую внучку вступить в ряды разведчиков «Штази». Сделать это вот так — с улицы — не имея за плечами службы в армии или блистательной характеристики — почти невозможно. Но Ханна, благодаря яркой внешности, заинтересовала начальство. И впоследствии стала агентом программы «Венера». И, судя по тому, что она пыталась за счёт секса заполучить помощь и от Маттиаса — что-то в её голове помутилось, возможно, именно на почве своеобразного сексуального рабства, в котором она вынужденно находилась. Однако характеристика Хелены, что попала в детский дом в пятнадцать — после смерти дедушки и отъезда Ханны, что могла бы стать её опекуном, была изумительной. Девочка имела отличные оценки, занималась кружковой деятельностью, увлекалась шитьем. Впрочем, такая же идеальная характеристика была и у Пауля Байера, что пытался совершить самосожжение. Вернер сделал глубокий вдох, перестраиваясь с архивных документов на здесь и сейчас, ведь ему только предстояло познакомиться лично со всеми людьми, о которых он уже знал немало. Короткая и спокойна прогулка без ненавистной суеты подходила к концу, когда внимание Вернера привлекла женская фигура, буквально эту самую суету олицетворявшая. Облаченная в излишне длинную юбку — будто была последней принцессой, что бежала от волны революций — она торопливо перебирала ногами, заставляя подол судорожно развеваться, а Вернера — заподозрить у незнакомки то ли небольшую хромоту, то ли большую неуклюжесть. Прижимая к груди свёрнутые листы плотной бумаги, она неслась к входной двери школы, не замечая, как из золотых волос выпала заколка, которой были присобраны пряди, и улетела куда-то в клумбу с цветами, старательно высаженными выпускниками. Однако следующую свою потерю — в виде туфли на небольшом каблуке — она заметила и вынужденно вернулась — прыгая на одной ноге — на несколько шагов назад, слишком громко и смачно при этом ругаясь. «Художница!» — с презрением подумал Вернер, вспоминая характеристику этой женщины, что хорошо врезалась в память благодаря одной только своей фамилии. Анели Фогель. 23 года. Учительница рисования. Сторонница социалистического феминизма. Выпускница Потсдамского учительского института и Академии художеств ГДР. Не замужем. Дочь восточногерманских архитекторов, работающих в стиле социалистического классицизма в Восточном Берлине. Характеристика с места работы — хорошая, но с несколькими занесениями о систематических опозданиях. Вернер влепил бы ей «минус» в характеристику ещё и за обилие ругательств, пусть те и были в целом цензурными… — Мышка! Быстрее! — закричала она, обращаясь куда-то в сторону кустов. Вернер наблюдал за действом с нескрываемым интересом, пользуясь тем, что в запале спешки фрау Фогель не замечала никого. Кроме… Крупной серой кошки, что показалась из травы. С трудом перебирая лапами из-за большого — кажется, беременного — живота, она медленно взбиралась по ступенькам, заставляя и без того нервную учительницу рисования что-то ворчливо бормотать в её адрес, но при этом всё ещё стоять и придерживать дверь открытой, навалившись на неё спиной. Когда Мышка наконец соизволила переступить дверной порог, фрау Фогель вздохнула с облегчением и поспешила нырнуть внутрь следом за ней. Но подол коричневой юбки, оставшийся снаружи прижатым дверью, помешал сдвинуться с места. Вернер криво ухмыльнулся. Толкнув дверь плечом, будучи всё ещё с занятыми руками, Анели резко дернула бедром, выкрикнула очередное несдержанное ругательство, а затем всё-таки скрылась в стенах интерната. Вернер стоял ещё несколько секунд, не замечая, как ухмылка превратилась в улыбку, но затем, вновь вернув выражению лица привычную холодность и отстраненность, дошел до клумбы, где должна была валяться заколка его коллеги. Аккуратно опустив ладонь меж стеблей роз с острыми шипами, он добрался до украшения и вытащил, не поранившись. Разжав пальцы, увидел небольшой «краб» для волос, украшенный жемчужными бусинами. Убрав заколку в карман брюк, Вернер отправился к двери, понимая, что ещё немного — и он сам будет опаздывать. В коридоре стояла приятная тишина, а, значит, ураганная фрау Фогель уже успела скрыться в одном из кабинетов. На стенах — рисованные явно самими детьми агитационные плакаты о здоровом образе жизни, прилежной учёбе, содействии Народной полиции, исторические справки о Восточной Германии и её достижениях в культуре, спорте, науке… Преодолев лестничные пролеты, Вернер постучал в кабинет фрау Фишер. — Герр Брандштеттер? Входите! Бригитта Фишер, 52 года. Кандидат педагогических наук, активный член местного партийного комитета СЕПГ. Замужем за Леонардом Фишером — преподавателем английского языка в Высшей школе земли Бранденбург имени Карла Либнехта. Детей нет. Характеристика городского отдела образования Потсдама — безукоризненная. За девять лет работы на посту директора не допустила никаких происшествий (кроме случая с Паулем Байером), активно сотрудничает с Министерством Государственной Безопасности. Фрау Фишер ожидала нового сотрудника за рабочим столом, что, к огромному счастью Вернера, содержался в идеальном порядке и не был захламлен грудой бумаг. Перед тучной немолодой женщиной с забавными короткими рыжими кудрями лежал лишь большой ежедневник. Но через минуту к нему добавились документы Вернера, которые она изучала с особым пристрастием, несколько долгих минут вчитываясь в каждую строчку вымышленной биографии. Но Вернер оставался невозмутим, откинувшись на спинку стула, и посматривал на массивные настенные часы советского производства, тиканье которых казалось возмутительно громким. — Скажите честно, герр Брандштеттер, — строго начала она, уставившись взглядом в нового сотрудника. — Вас прислали из Штази? «Меня прислали из отдела образования», — подумал он сперва, но затем мягко улыбнулся и бесхитростно выдал: — Да. Но фрау Фишер ответ явно не устроил. Она с раздражением поджала губы и, вновь принимаясь изучать характеристику и опыт работы Вернера, подытожила: — Я имела знакомства с разведчиками. Часто с ними общалась. В последнее время — даже слишком. Настоящий «Штази» никогда бы не признался. Особенно — если бы его прислали на миссию… На задание… Вернер задумчиво кивал, будто был мальчишкой, что должен был усвоить урок. И больше не повторять ошибок. — Вы правы. Хотел произвести на вас впечатление, фрау Фишер, — серьезно признался он, понимая, что россказни директора о её знакомствах со спецагентами — тоже своего рода громкое заявление о статусности, с целью лишний раз подчеркнуть свою степень влияния. — Вы производите впечатление юнца со слишком хорошими данными, — проворчала она, понимая, что окончание фразы вышло чересчур многозначительным и могло трактоваться разными способами. — В другой ситуации я бы попыталась докопаться до сути… И со своими связями я бы, поверьте, докопалась, — пригрозила фрау Фишер, заставляя Вернера поймать себя на мысли, что даже беседы с генералом не напрягали его так, как обмен парой фраз с этой женщиной. — Не сомневаюсь, фрау Фишер. Она удовлетворенно закивала головой, позволяя себе едва заметную улыбку, и продолжила: — Но сейчас альтернативы нет. Есть — большая необходимость в учителе. А вы даже… — она едва прищурилась, будто не верила прочитанному. — Имели опыт работы в Москве? — на последнем слове голос её съехал на неприятно высокие ноты. — Да. Ездил по обмену после получения диплома. Работал со студентами из Китайской Народной Республики. Моя специализация — преподавание русского языка именно как иностранного. Фрау Фишер задумчиво кивала. Вернер чувствовал, что она, вопреки его идеальному «резюме», была чем-то недовольна и озадачена. Впрочем, неприязнь была взаимной — Вернер испытывал определенного рода напряжение относительно избыточно ярких приверженцев социализма среди гражданского населения. Это никогда не радовало. Скорее выглядело как попытка скрыть настоящее, едва ли хорошее отношение к государственной идеологии. — И я готов приступить к работе с первых дней нового учебного года. Если коллегам нужна помощь — могу быть здесь и в последние дни каникул, — продолжал он. — Разумеется… — задумчиво кивала фрау Фишер, закрывая папку и откладывая на край стола. — Вы, исходя из опыта работы в Эрфурте и нескольких пройденных курсов, можете взять на себя ещё и нагрузку по патриотическому воспитанию? — С удовольствием, — спокойно отвечал он, открыто встречая напряженный, испытующий взгляд начальницы, что, очевидно, несколько выводило её из себя. — Нет, — резко выдала она, будто что-то для себя уяснила. — Я не доверю вам такую ответственную работу. — Я — отличник по курсам мировой и отечественной истории, основам марксизма-ленинизма и… — Я всё видела в табеле, герр Брандштеттер. Не утруждайтесь… Вы ведь знаете, с какими детьми мы работаем. Одно неверное слово может разрушить их психику. Им нельзя говорить о Республике ничего плохого… Вернер прищурился и криво ухмыльнулся. — А кому-то другому — можно? Фрау Фишер моргнула и с волнением поджала морщинистые губы, покрытые блестящей розоватой помадой. — Никому нельзя, — попыталась оправдаться она, а затем тяжело, будто признавая поражение, вздохнула. — Перед днём Республики мы традиционно возим детей в Трептов-Парк. Но это будет только в начале октября. А пока, раз вы сами того хотите — помогите коллегам и воспитанникам привести в порядок территорию перед первым сентября. В том, что это, в отличие от патриотического воспитания, вам точно по силам — я не сомневаюсь…