Птица в клетке

Тише, ты разбудишь зверя!

Спрячь от него свою душу.

Тебе некуда бежать.

Ты хочешь выпить из обетованной земли,

Но нужно стереть грязь с рук.

Soldier — Fleurie

Утро вторника в небольшой квартире в спальном районе Потсдама началось непривычно рано для Гретты и Йонаса, но привычно для Вернера, хотя тот и рассчитывал поспать дольше обычного. Но брат с девушкой половину ночи неприятно шептались, изредка прерываясь на смех и поцелуи, пока Вернер за тонкой панельной стеной лежал с закапанными глазами, постукивал пальцами по груди и размышлял — какой из этих звуков противнее — заливистый смех или полувздохи и чмокание… В четыре тридцать Вернер побрился электрической бритвой, спросонья совершенно случайно не прикрыв за собой дверь в ванную. В четыре сорок пять — зачитался газетой, позволяя чайнику посвистеть чуть дольше, а ближе к пяти часам — включил на кухне радио. Прокручивая колесико, целенаправленно искал программу «Берлин желает доброго утра!» — самую нудную из всех утренних, с самым неприятным голосом диктора. Первым на кухню пожаловал Йонас. Потирая едва щетинистую щёку ладонью и зевая, он опустился за стол напротив Вернера. — Тебе в интернат к десяти, — вспомнил он из вчерашнего разговора за чашечкой чая. — Зачем вставать в пять? — В четыре двадцать три, если быть точным, — поправил Вернер, не отвлекаясь от завтрака: творога с цукатами, йогурта и пары бутербродов — один с джемом, другой — с сыром. — Ты мог бы вести себя чуть тише, — не попросил, а толсто намекнул Йонас, заставляя Вернера всё же отвлечься от еды и бросить выразительный взгляд. — Прости! Но она… — Йонас посмотрел на стол, будто пытался подавить волнение, Вернер же зацепился взглядом за излишне отросшие волосы брата, представляя, как ужасно на нём сейчас смотрелась бы фуражка. — Она очень дорога мне. Прожевав, Вернер наклонился ближе, обращаясь вкрадчивым шепотом: — Ты правда думаешь, что мне это интересно? Йонас страдальчески вздохнул, но через минуту, когда в кухню вошла привычно дружелюбная Гретта, облаченная в милый халат со звёздочками, стал заметно радостнее. — Доброе утро, — пожелала она, наливая стакан воды. — Вернер, ты переживаешь перед первой встречей с коллегами? Так рано встал! — Да, — закивал он, радуясь, что уже доел завтрак и может не обременять себя компанией несостоятельного братца-шпиона и его неприятной невесты, от которой разило то ли каким-то подвохом, то ли обыкновенной тупостью. Но разило так сильно, что хотелось то ли вышвырнуть её за дверь, схватив за капюшон нелепого халата, то ли навести пистолет и допросить. И с каждой лишней минутой общения с ней Вернер всё больше склонялся к возможности второго варианта. — Не переживай, — покачала головой Гретта, одной рукой сжимая полупустой стакан, а другой — с кокетством перебирая растрепанные после сна волосы. — Вы всего лишь идёте полоть клумбы! — Тебе легко говорить, — ухмыльнулся Вернер. — Ты в этом хороша. А для меня привычнее исправлять ошибки в тетрадях, — продолжал он, понимая, что на самом деле не умел ни того, ни другого. Но надеялся, что сможет сразу же научиться. Как минимум потому, что с грядками справлялась даже Гретта, а русский язык он знает достаточно хорошо, чтобы быстро находить ошибки. — Как по мне — учительская работа полна нудятины и далеко не всегда даёт плоды. В отличие от семян! — она важно вздернула нос. Вернер искренне улыбнулся и успел заметить, с какой теплотой Йонас любовался своей избранницей. — Семена тоже далеко не всегда прорастают, — задумчиво поправил Вернер. Гретта нарочито нахмурилась, явно огорченная этим уточнением. — Ты доел, товарищ старший брат? — с игривым нажимом поинтересовалась она. — Будущая фрау Брандштеттер, — подключился Йонас, замечая, как в карих глазах старшего брата вспыхивает искра праведной ярости, — хочет сказать, что тебе уже пора… — Бежать? — приподнял брови он, принимая, впрочем, как и всегда, предложенные обстоятельства. — Да. Это я и собирался делать. Не хочешь составить компанию на пробежке? Вернер предлагал легко, будто между делом. Будто не рассчитывал на согласие. Но Йонас понимал, что должен ответить «да, чудесная идея». А потому, пользуясь присутствием Гретты, с усталостью вечно сонного подростка покачал головой и бесстыдно улыбнулся: — Не сегодня. *** Последние дни августа радовали теплой погодой всех жителей Потсдама кроме Вернера. То ли потому, что истинным жителем этого города он никогда не был, то ли просто по причине любви к успокаивающей прохладе и лёгкой сырости, что часто была свойственна родному Восточному Берлину. Утреннее солнце, хоть и ощущалось уже не таким ярким, но всё ещё способно было ощутимо согревать. Особенно во время пробежки, на которую Вернер отправлялся при любой возможности. В Баварии, правда, чаще всего заменял на интенсивные прогулки в горах и блуждал, то поднимаясь выше, то спускаясь к озёрам. Детская привычка — бежать, быстро идти, бесцельно блуждать, просто занять ноги и освободить голову — теперь скорее была дополнительным шансом на выживание в случае опасности. И, что хуже, иллюстрировала психологические аспекты жизни разведчика. Вечный бег. Вроде с целью. Но всё равно в никуда. Хотя по Потсдаму бежалось всё же… Спокойнее. Чувствовался дом. Привычный политический режим. Чувствовалась защита, которую, в случае чего, постаралось бы быстро обеспечить Министерство. Вернувшись домой, чтобы принять душ и переодеться перед полевыми работами с коллегами, Вернер не сдержал раздраженного вздоха, когда услышал доносившееся с кухни пение Гретты. Йонас крутился в прихожей, собираясь выезжать на работу в Цецилиенхоф. — Если завтра она всё ещё будет здесь — я лично выволоку её за волосы на лестничную клетку, — прорычал ему в ухо Вернер и направился в ванную. — О чем вы там шепчетесь? — Гретта выглянула из кухни. Уже, к счастью, не в халате со звёздочками, а в домашнем платье. Хоть и всё ещё мятом. — О твоей прическе! — с милой улыбкой отозвался Йонас, закрывая за братом дверь в ванную, чтобы тот ничего не брякнул. — Вернеру она очень понравилась! — О, Вернер! — с восторгом воскликнула Гретта, надеясь, что он её услышит. — Какой же ты милый! Положить тебе с собой обед?.. *** Процедура прохождения через контрольно-пропускной пункт при входе на территорию интерната вызывала у Вернера странные ассоциации, а вместе с ними улыбку, которой он попытался сдобрить пожелание «доброго дня» для охранника. Однако тот отнесся к дружелюбию нового сотрудника весьма настороженно, хоть и ответил аналогично. Вернер понимал — в первые дни к нему будет приковано много внимания. И как к новому, долгожданному учителю русского языка, и как к подозрительному сотруднику, что появился слишком «вовремя» — вскоре после печальных событий. — Вернер Брандштеттер? — раздалось откуда-то сбоку, вынуждая обернуться и кивнуть молодому мужчине, что бежал к нему со стороны футбольного поля, на котором играли дети. — Филипп Гайзе! — представился он, оказавшись рядом. — Очень рад, что вы, наконец-то, нашлись и разбавили наш преимущественно женский коллектив… Вернер пожал протянутую ладонь, отмечая ощутимую силу своего коллеги, и доброжелательно улыбнулся, пользуясь возможностью разглядеть лучше — тому способствовал и мягкий свет солнца, и возвращающаяся острота зрения. Филипп Гайзе, 29 лет. Преподаватель физической культуры. Чемпион ГДР по академической гребле в составе юниорской восьмерки. Ушёл из спорта в 17 из-за травмы плеча. По распределению служил в Ландштрайткрафте, рядовой третьего мотопехотного полка. Награжден бронзовым знаком резервиста Национальной народной армии. Оставил службу ради получения профессионального образования. Выпускник Потсдамского учительского института. В 26 женился на однокурснице — с которой работал во второй школе Потсдама — Марианн Хиштен. Через год развелся и уволился, запросив перевод на другое место работы. Характеристика с места работы — отличная. Выглядел Филипп как идеалистический преподаватель физической культуры в стране, что воспевала труд и спорт: крепкий, высокий, улыбчивый. А с коротким ежиком рыжих волос и в спортивном костюме и вовсе напоминал солдата во время занятий по физической подготовке. — От обилия женщин в нашей профессии едва ли можно скрыться, — пожал плечами Вернер, замечая согласие на лице нового знакомого. — И нужно ли? — Нет, пусть остаются, лишь бы не заставляли грядки полоть, — расхохотался Филипп и, поправив джинсовую кепку, обернулся к площадке, на которую криком и жестами нетерпеливо звали обратно дети. — Играешь в футбол? Мне нужен ещё один взрослый для капитана другой команды… Копание в земле и перекатывание по ней мяча Вернер не любил одинаково сильно. Но во втором всё же был опытнее. Во многом благодаря подобным развлечениям во время учебы в военной академии, а затем и паре товарищеских матчей среди агентов Штази. — С удовольствием, — кивнул Вернер, замечая детскую радость на лице Филиппа, который, судя по всему, то ли искренне обожал свою работу, то ли любил отлынивать от любой другой. — И одет ты ничего! В джинсах, правда, не очень удобно будет, но… Зато кроссовки — отпад! Где такие взял? Будто… — Филипп перешел на восхищенный шепот. — Будто западные… — по-братски навалившись на Вернера и приобняв за плечо, он повёл его к полю, заваливая вопросами, на которые Брандштеттер даже не успевал отвечать. Физрука интересовало буквально всё — откуда Вернер приехал, есть ли у него девушка, пьет ли он по выходным пиво, за какой футбольный клуб болеет, умеет ли материться на русском, занимался ли спортом, слушает восточногерманскую музыку или нормальную… И несмотря на близость Филиппа и его громкий голос, Вернер ощущал спиной преследование. Едва слышный шелест травы и одежды можно было бы проигнорировать. Но инстинкты разведчика, что нарабатывались достаточно быстро и, как правило, весьма болезненно — за счёт ошибок и потерь, не замечать было невозможно. Они работали неизменно в фоновом режиме. — Bleib, wo du bist! — повелительно раздалось сзади. Вернер и Филипп замерли. Последний вынужденно убрал руку с плеча коллеги и обернулся первым, отлично зная, кому этот низкий женский голос принадлежал. Вернер нахмурился, когда в спину уперлось что-то твердое. — Сдаюсь без боя, — он приподнял согнутые в локтях руки и ухмыльнулся, всё ещё ощущая, как через тонкую ткань тёмной футболки что-то жесткое с ощутимым нажимом упиралось между лопаток. — Остынь, Анели, иначе и этот от нас сбежит, — рассмеялся Филипп. — И фрау Фишер заставит нас с тобой читать Пушкина… Вернер наконец обернулся и увидел направленный в свою сторону черенок от лопаты. — Вы реагируете так на всех учителей русского? — предположил он, принимаясь бесстыдно разглядывать явно возмущенную учительницу рисования, что бежала мимо него вчера днём, эффектно теряя предметы своего гардероба. Разгоряченная — с едва заметной испариной на гладком лбу и золотыми волнистыми волосами, что торчали во все стороны из наспех собранного низкого пучка, она выглядела отчего-то впечатляюще. Источая хаос, она притягивала внимание Вернера, что всегда стремился беречь порядок во всех возможных смыслах этого слова — от бытового до идеологического. Сегодня Анели была одета в свободную полосатую кофту с широкими, вынужденно закатанными по локоть рукавами и огромный джинсовый комбинезон, лямки которого то и дело съезжали вниз, вынуждая поправлять их пыльными руками, пачкая и лямки, и кофту. Вернер видел её второй раз в жизни, но каждый раз задумывался — настолько ли сложно в ГДР приобрести нормальные, сидящие по фигуре вещи? Но даже сквозь безразмерную одежду видел — фигура Анели красива и соблазнительна: легкая полнота сделала её краше, подчеркивая женскую красоту, и одарила милыми щеками с ямочками, выдающейся грудью, объемными бедрами… Фогель дышала женской силой, исполненной решимостью, страстью и каким-то ощутимым огнём внутри, что мог согреть, а мог и, очевидно, сжечь дотла. Всё зависело от её же собственного решения, от блеска в зелёно-голубых глазах, едва подведенных тушью и улыбки пухлыми, будто избыточно вывернутыми наружу губами. — Только на тех, что пытаются отлынивать от работы! — важно пояснила она и, игнорируя желание Вернера продолжить знакомство, повернулась к Филиппу, впечатав в его широкую грудь лопату. — Возле главного входа с проклятыми, никому на самом деле не нужными розами загибаются фрау Эйтманн и фрау Оссвальд! Напомнить, сколько им лет? Столько же, сколько вам двоим вместе взятым! Рассчитывая, что вопрос с Филиппом решен, Анели бросила оценивающий взгляд на Вернера и приоткрыла губы, чтобы что-то сказать, но была прервана. — А в футбол с детьми кто играть будет? — попытался всё же спастись Филипп. Анели метнула в его сторону взгляд, наэлектризованный настолько, что Вернер готов был поклясться, будто слышал разряд. — Слушаюсь, фрау Фогель! — Филипп вытянулся, будто вспоминая службу в армии, и тут же направился на помощь коллегам, перед этим вынужденно попросив детей поразвлечься самостоятельно. — Ещё одно орудие труда найдется? — поинтересовался Вернер, вновь поймав на себе взгляд Анели. — Прогуляйтесь во-он туда, — она приподняла подбородок, указывая на небольшой кирпичный сарай. — И попробуйте отыскать что-нибудь. Но, боюсь, всё толковое уже на руках. Так и не представившись официально, она поспешила дальше, оставляя Вернера в поверхностном недоумении и под глубоким впечатлением. — А разве мы… — продолжил он, вынуждая её остановиться и обернуться. — Не должны делать это вместе? — Я свою часть сделала, герр… — она едва нахмурилась, кажется, только сейчас осознавая, что не знает фамилии коллеги. Фрау Фишер на одном из недавних собраний рассказала о новом учителе, но Анели, в отличие от Филиппа, его имени не запомнила, будучи в мыслях о том, в какой день лучше съездить в Восточный Берлин за новыми масляными красками и пытаясь посчитать, на сколько тюбиков хватит денег. — Брандштеттер. Вернер. — Анели, — кивнула она. — Анели Фогель. — Для женщины с такой утонченной фамилией вы непростительно неаккуратны, — ухмыльнулся Вернер и, замечая, как лицо Анели вытягивается от недоумения, открыл внешний карман кожаного портфеля, что висел на плече на длинном ремне. — Кажется, это ваше. Он протянул заколку — краб, украшенный жемчужинами. — А вы, — Анели шумно вздохнула, расправляя плечи, — непростительно хамоваты для учителя красивого языка. Вернер улыбнулся шире. Искренне и довольно. Будто был мальчишкой, что смог задеть симпатичную девочку. — Спасибо, — сдержанно произнесла Анели, забирая заколку. — Очень вовремя, — добавила, небрежно присобрав вьющиеся пряди, и заколола их крабом, хотя пучок на затылке разбирать не стала и новая прическа смотрелась катастрофически беспорядочно, по-дурацки, но… Вернер отчего-то всё равно не мог перестать на неё смотреть. — Увидимся на собрании, — улыбнулась Анели, отправляясь на футбольное поле и не замечая, как тёмные брови Вернера, что продолжал ещё пару минут смотреть вслед, едва приподнялись от удивления. Фрау Фогель — учительница рисования, очаровательная молодая женщина — побежала к детям, намереваясь играть в футбол. Воспитанники — и девочки, и мальчики — начальных и средних классов тут же бросились к ней, образуя вокруг плотное кольцо из объятий. Анели счастливо смеялась, запрокидывая голову, и ласково гладила детей по волосам, чуть взъерошивая. Следующие два часа тянулись словно в аду. Вернер, чередуя работу лопатой и граблями, приводил в порядок грядки, попутно общаясь с коллегами, большинство из которых представляли из себя заурядных женщин от сорока пяти до шестидесяти лет. Впрочем, общались скорее именно они и между собой. А Вернер, Филипп и педагог-психолог Петер Винкель, будучи самыми молодыми и физически крепкими, вынужденно отдувались на грядках вместе с учениками старших классов. — Последнее, чего мне хотелось бы — умереть от запаха духов фрау Фишер, которые чувствуются даже здесь, под пение очередного вокально-инструментального ансамбля, — проворчал Петер, обхватив руками мощный сорняк, и гневно кивнул в сторону открытого окна, на подоконнике которого виднелся радиоприемник. Филипп и Вернер, согнувшись над розами, переглянулись и едва слышно засмеялись. — Мне нравится, что фрау Фишер работает вместе со всеми, — подметил Брандшеттер уже серьезнее, пользуясь тем, что она была далеко. — Работает? — Петер шикнул с деланным оскорблением и бросил взгляд в её сторону. — Только если языком. Петер Винкель, 31 год. Педагог-психолог. Не женат. Выпускник Дрезденского учительского института. Основная тематика научных трудов психологического профиля — работа с трудными подростками и профилактика диссидентства среди молодежи. Работал в Дрездене три года, уволился по собственному желанию и переехал в Потсдам. Не служил в армии из-за бронхиальной астмы. — В земле она стала бы копаться только если здесь всюду сновали «Штази», — добавил Петер, небрежно вытерев лоб тыльной стороной ладони, что была покрыта тканевой перчаткой. — Она их большая поклонница. Вернер изобразил удивление, смешанное с легким испугом, и, надавив ступней на ребро металлического полотна лопаты, глубже засунул в сухую чёрную землю. — И часто они здесь «снуют»? Филипп и Петер переглянулись. Говорить про случай с Паулем было запрещено. Теми же «Штази». — Да, — попытался выкрутиться Петер. — Часто. У нас здесь… Непростые дети, сам знаешь. У тебя был опыт работы с трудными подростками? Вернер едва ухмыльнулся, выкапывая корни. Петер умело перевёл тему. С одной стороны это — хорошо. С другой — плохо и подозрительно. — Да. Если считать за таковых студентов из Китайской Народной Республики… — пожал плечами Брандштеттер, через секунду поддержав смех коллег. *** — Поэтому ещё раз прошу вас, коллеги, — важно продолжала фрау Фишер, сидя во главе длинного прямоугольного стола в своём кабинете, за которым собрались учителя, — относиться к детям в первые дни особенно внимательно… Перед Вернером лежал ежедневник, в котором он успел записать расписание своих занятий на первую учебную неделю. Русский язык — главный иностранный язык в ГДР. Изучение его было обязательным, а потому каждый из классов, начиная с самых младших, встречаться с герром Брандштеттером будет от двух до четырех раз в неделю. Такая перспектива Вернера не радовала, в отличие от малого количества учеников, так как это была всё-таки не обычная школа, и в каждом классе было не больше пятнадцати детей. — Многие из них на лето уезжали к опекунам и родственникам и могли оказаться в плохих компаниях, — с тревожным пафосом продолжала фрау Фишер. — Пожалуйста, следите за ними, за их мыслями, за тем, что они пишут в своих сочинениях, что говорят между уроками. У них есть воспитатели, есть педагог-психолог, но вы проводите с ними не менее значительную часть дня… Вернер, как и все остальные, апатично, едва заметно кивал, слушая монотонную речь директрисы, пока не запнулся взглядом о руки Анели, что сидела напротив. Вернер плохо видел её лицо — за спиной было окно, укутавшее силуэт солнечным светом, но близко видел ладони, что она сложила перед собой на столе. — Помните, что дети не любят прямых вопросов! Не пытайтесь их перехитрить, они всё чувствуют. Старайтесь узнавать их намерения завуалированно — посредством, например, обсуждения исторических событий или героев книг… Вернер перестал слышать фрау Фишер, что говорила изнурительно долго. Но столько же долгих минут рассматривал руки Анели — непростительно грязные и неаккуратные. Мягкая и нежная кожа, изуродованная пятнами краски, въевшейся в тонкие линии на ладонях и сгибы фаланг пальцев, неопрятная чернота под ногтями и вокруг них, рукава кофты, что она приспустила вниз, с разводами воды и уличной пыли… Хотелось схватить эти ладони и поднести к проточной воде, чтобы скорее… Скорее смыть несовершенства? Или скорее с этим совершенством соприкоснуться? В любом случае всё это казалось Вернеру грязью, но в то же время разжигало глубоко внутри осознание — руки Анели чисты. В отличие от рук его собственных. — Если поведение ребенка кажется вам подозрительным — вы должны немедленно сообщить об этом герру Винкелю, — заканчивала фрау Фишер, указав ладонью на педагога-психолога, который, ощутив на себе сразу десяток взглядов, вынужденно важно кивнул. — Мы должны сделать всё, чтобы уберечь детей, брошенных собственными родителями, от идеологического мусора, что пытается просочиться в их умы с Запада, несмотря на Антифашистский оборонительный вал. Мы не можем отдать наших граждан этому обществу потребления. Вернер вздохнул слишком громко, случайно выразив пренебрежение к подобной риторике. Сначала он бесперебойно слушал подобное от коллег отца, потом на учёбе в военной академии, а затем два года отдыхал от социалистических речей в Баварии. И только теперь понимал, что он, в общем-то, никогда не жил жизнью простого гражданина ГДР. Он не знал обычной жизни в стране, которую рьяно защищал. Не знал истинных настроений, что отображались не на праздничных парадах и демонстрациях, а вот в таких местах — школах, трудовых коллективах, межличностном пространстве… И считывались скорее в интонационных полутонах и взглядах, чем в словах. Но Вернер был уверен, что простые люди так уродливо-партийно не разговаривают. Несмотря на пламенную любовь к социализму, Вернер был уверен: такие речи лишь отдаляют граждан от непосредственного или партийного начальства. Они полны пафоса и нагнетания. А второго, к сожалению, и без того становилось всё больше с каждым днём: Германская Демократическая Республика находилась на грани экономического кризиса. Фрау Фишер на мгновение запнулась, но, яростно поджав губы и метнув в Брандштеттера взгляд, что безмолвно заявлял о возможном занесении в характеристику, продолжила «выступление». Посмотрев перед собой, Вернер с удовольствием поймал на себе взгляд поощрительно улыбающейся Анели. И не смог не улыбнуться в ответ. *** Возвращаясь домой после небольшой посиделки за чаем с коллегами, Вернер пытался понять, что далось тяжелее — непривычные для тела полевые работы, сказавшиеся потягивающим напряжением в пояснице, изнурительное и слишком продолжительное общение сразу с большим количеством людей, вездесущая беременная Мышка, что постоянно бросалась под ноги, будто желая покончить с собой до наступления родовой деятельности… Или странное, болезненное желание смотреть на Анели. Чудаковатая, шумная, со своим мнением, что не устраивало почти всех — особенно возрастных — коллег. Соблазнительная и сексуальная во внешнем и внутреннем беспорядке. Яростно живая, будто желавшая наслаждаться каждой прожитой минутой, она не забывала и о работе, что определенно была ей дорога. Вернер не видел её непосредственно в преподавательском образе, но видел детей, что бежали к ней на футбольном поле. — До встречи на торжественной линейке, герр Брандштеттер? — с лукавой насмешкой вместо прощания спросила она, собираясь зайти в свой кабинет после небольшого учительского чаепития, на котором главной звездой был, конечно же, Вернер, вынужденно слушавший кучу вопросов и пересказывающий выдуманную штабом биографию. — Ещё никогда я так не радовался её приближению, фрау Фогель, — улыбнулся Вернер, любуясь лучами осеннего солнца, что заливали собой и весь коридор, и лицо Анели, подсвечивая россыпь веснушек на носу и щеках. Вернер качнул головой, будто желая сбросить с себя странные мысли, и нашел в кармане портфеля ключи. Накопившийся недостаток сна давал о себе знать легким туманом в голове. Совершенно недопустимым, в каком-то смысле даже опасным. Вернер понимал — в интернате много сотрудников и детей. На то, чтобы сблизиться с каждым, уйдёт запредельно много времени. А время это убегало стремительно, приближая ещё одну возможную катастрофу. И Вернеру необходимо завербовать одного из сотрудников, что уже давно и прочно со всеми знаком и был в интернате в дни, когда Пауль Байер попытался совершить акт самосожжения. Вербовка несовершеннолетних среди «Штази» тоже практиковалась, однако Вернер этот вариант не рассматривал. И потому, что психику детей из специального интерната сложно назвать абсолютно стабильной, и потому, что сам был своего рода завербованным ребёнком, в детстве брошенным в пасть жестоких политических войн… Но о возможной кандидатуре в помощники думать пока было рано. И потому, что вербовка никогда не совершается так быстро, и потому, что перспектива хоть немного поспать в данный момент была слаще любой другой. Вернер зашел в квартиру и замер на пороге, услышав торопливые шаги на кухне. Опустив взгляд, заметил возле обувницы лакированные туфли. Дома была Гретта. Сняв кроссовки, припорошенные пылью, Вернер прошел вглубь коридора и обернулся, приветственно улыбнувшись невесте брата, что сидела за столом с чашкой чая. Хотя Брандштеттер отчетливо помнил, что вчера, за ублюдочно-тошнотворным, по его мнению, семейным ужином, делилась планами о вечерней прогулке с подругами… — О, — в удивлении вскинула брови она, удерживая чашку с чаем у лица. — Я думала, ты будешь позднее… — Плохо себя чувствую, — отозвался Вернер, снимая джинсовую куртку и аккуратно вешая в шкаф. — Но и я мало похож на твоих подруг… Гретта засмеялась, опустив чашку на блюдце. — Как мило, что ты помнишь! Габи решила провести день со своим парнем… — улыбка с губ Гретты, к счастью для Вернера, исчезла. — А Терезе пришлось задержаться на работе. Но она уже скоро закончит, — Гретта бросила взгляд на настенные часы. — Я пойду за ней через минут пятнадцать… Я была в магазине неподалеку и решила зайти попить чай, пока есть время… Вернер кивнул, изображая, будто эти оправдания имели хоть какую-то ценность и устало прошёл в гостиную, что выполняла функцию и его спальни, и рабочего кабинета. Закрыв дверь, тут же направился к платяному шкафу, на дне которого хранил чемодан. Мысленно проклиная несостоятельность и чувствительность Йонаса, что откладывал расставание с Греттой на каждый последующий день, Вернер опустился вниз, расстегивая молнию. Торопливо убирая несколько книг, что лежали на самом верху, он добрался до вещей, которые вынужден был оставить внутри, а не повесить на вешалки, чтобы те скрывали кобуру. Уже заметив её, Вернер замер. Напряженные пальцы зависли в паре сантиметров от футболок, что были сложены иначе — почти не отличить, от того, как складывал он, но сгибы — мягче. Сонливость исчезла в ту же секунду, сменяясь излишней бодростью. Вернер вытащил кобуру из коричневой кожи, расстегнул застёжку и вытащил пистолет. Магазины — основной, что был внутри корпуса, и запасной, что хранился в специальном кармане кобуры — были на месте. Флажок предохранителя повернут вверх до отказа. Вернер поднялся на ноги, засунул пистолет за пояс брюк сзади и направился на кухню. Гретта, заметив его в коридоре, одним торопливым глотком опустошила чашку и поставила её на блюдце. — Мне уже пора, — она улыбнулась, вставая из-за стола. Вернер, двигаясь так, чтобы не оборачиваться к Гретте спиной, прошел на кухню и едва коснулся ладонью чайника, что стоял на плите и оказался совершенно… Холодным. Либо у Гретты специфичные вкусы и тяга к копанию в чужих вещах, либо — неприятные секреты, которые пора раскрыть. — Может, составишь мне компанию? Пятнадцать минут ещё не прошли, — с мягкой улыбкой напомнил он, заставляя Гретту замереть у стола и натянуто улыбнуться. — Чайник так быстро остыл… — Всегда таким был, — закивала она. — Очень плохо держит тепло. Давно прошу Йонаса купить новый… — Приходится разогревать чаще? — горестно приподнял брови Вернер, позволяя Гретте ещё немного насладиться собственной ролью. — Да! — возмущалась она. — А это лишние траты газа! Вернер цокнул языком. — Ты очень хозяйственная. Йонасу с тобой так повезло. Но нажим, с которым были произнесены последние слова, оказался избыточным. Гретта моргнула, ощущая неладное, а затем растянула губы в нелепой, напряженной улыбке. Улыбнулся и Вернер. Секунда неудобной тишины и едва различимые крики детей, доносившиеся с площадки во дворе дома. Ещё секунда столкновения взглядов. Настойчивого и насмешливого с загнанным и встревоженным. Гретта теряла налёт «тупизма», стремительно меняясь в лице. И такой нравилась Вернеру намного больше. Понимая, что он стоит близко к выходу из кухни и вряд ли даст пройти, Гретта отчаянно бросилась к кухонной тумбе, намереваясь схватить нож. — Стой! — прорычал Вернер, доставая из-за спины пистолет и вынуждая Гретту замереть в шаге от ящика со столовыми приборами. Быстрое движение пальцем и характерный щелчок — Вернер снял пистолет с предохранителя. — Чтобы ты ни сделала — я успею выстрелить. Сядь на стул, Гретта Штенкель, — на лице Вернера вдруг появилась недобрая ухмылка. — Или как там тебя зовут на самом деле…